Часовщик с Улицы Теней

На Улице Теней дома стояли такие высокие и тесные, что солнце заглядывало сюда только в полдень, да и то ненадолго. А в самом конце улицы, под вывеской с медным маятником, держал мастерскую старый часовщик Северин. Жил при нём ученик Андрейка. Было ему одиннадцать лет, и он вечно куда-то спешил.

Андрейка умел смазать колёсико, вырезать стёклышко и натереть циферблат так, что в нём можно было разглядеть собственный нос. Не умел он только одного — ждать.

— Часы не любят торопливых рук, — говорил мастер, поправляя очки.

— А я не торопливый, я быстрый, — отвечал Андрейка.

Мастер только хмыкал в седую бороду.

Каждый вечер, когда на улице зажигали фонари, Северин брал маленький сачок и выходил на мостовую. Андрейка долго думал, что старик ловит ночных мотыльков. Но однажды зимним вечером мастер позвал его с собой.

— Смотри, — прошептал он и показал на щель между камнями.

Там что-то мерцало. Тёплое, золотистое, будто искорка из печки. Мастер легонько взмахнул сачком — шурх! — и искорка забилась в сетке.

— Что это? — выдохнул Андрейка.

— Потерянная минута. Кто-то сегодня стоял тут, сердился, что опаздывает, и целую минуту топтался на месте. Вот она и выпала. Люди теряют их каждый день: когда ссорятся из-за пустяков, когда боятся начать, когда ждут и ничего вокруг не замечают.

— А зачем они вам?

— Пойдём, покажу.

В задней комнате, куда Андрейку до сих пор не пускали, стояли высокие часы из тёмного ореха. Вместо циферблата у них был стеклянный купол, а под ним кружились десятки золотых искорок, словно светлячки в банке. Сбоку торчал серебряный ключик.

— Это Часы потерянных минут, — сказал мастер и выпустил под купол новую искорку. Она радостно закружилась среди остальных. — Когда кто-то не успевает сделать что-то по-настоящему важное, я возвращаю ему немного времени.

— Кому, например?

— Позавчера — пани Ганне, булочнице. Её сестра уезжала в дилижансе, а пани Ганна как раз вынимала хлеб из печи и не успевала попрощаться. Я дал ей три минуты. Она добежала, обняла сестру да ещё и узелок с пирожками ей в руки сунула.

Мастер показал на самую яркую искорку, которая кружилась под самым стеклом.

— А эту я приберёг для маленькой Марийки из третьего дома. Через неделю праздник, она будет петь на площади и так волнуется, что боится забыть слова. Минутка, чтобы вспомнить.

Андрейка тронул ключик пальцем. Ключик был такой холодный, что даже пощипывал.

— А если его повернуть назад?

— Тогда и время пойдёт назад, — спокойно сказал мастер. — Но запомни: минуты здесь не мои и не твои. Они для всей улицы. Никогда не крути ключик ради себя.

— Не буду, — пообещал Андрейка. И совершенно искренне в это верил.

Наутро звякнул колокольчик над дверью, и в мастерскую вошла пани Ганна — кругленькая, румяная, с мукой на рукаве. В руках она держала часы с деревянной птичкой на крыше.

— Замолчала моя ласточка, — вздохнула булочница. — Это ещё мамины часы. Каждый час птичка выглядывала из окошка и пела: «Фьюить-фьюить». А теперь молчит, будто воды в клювик набрала.

— Посмотрим, — кивнул мастер. — Андрейка, разбери механизм и почисти. Только пружину не трогай. Я сам её подкручу, когда вернусь с ярмарки.

Мастер ушёл. Андрейка разложил винтики на холстинке, и работа пошла бойко. И тут за окном закричал Остап:

— Андрей! Пруд замёрз! Вся улица уже на катке!

— Сейчас! — крикнул Андрейка. — Ещё чуточку!

Он взглянул на пружину. Да там работы на минуту! Мастер всё равно подкрутит, а так быстрее будет. Андрейка взял ключ и повернул. Раз. Ещё раз. И ещё.

Дзинь!

Пружина лопнула, механизм подскочил, а деревянная птичка слетела с крыши и ударилась об пол. Хрусть — и одно крылышко треснуло пополам.

Андрейка застыл. В ушах звенело. Остап ещё звал, но теперь его голос доносился будто из-под воды. Дрожащими руками мальчик сложил детали в коробку, накрыл холстинкой, а птичку спрятал в ящик, под старые тряпки.

Вечером мастер вернулся с ярмарки и отряхнул снег с шапки.

— Ну что, как там ласточка?

— Там... одна деталь износилась, — пробормотал Андрейка, не поднимая глаз. — Надо новую заказывать.

— Хм, — сказал мастер. И больше ничего.

На каток Андрейка так и не пошёл. Гречневая каша с молоком, которую он всегда любил, казалась невкусной. А слова «деталь износилась» лежали в животе, как холодный камешек.

Ночью он не мог уснуть. Снизу, из мастерской, доносилось тиканье десятков часов, и все они будто твердили одно и то же:

— Тик — соврал. Так — соврал. Тик — соврал.

Андрейка сел на кровати. «Только чуть-чуть назад, — подумал он. — Только чтобы исправить. Это ведь не совсем ради себя. Это ради пани Ганны».

Он тихонько спустился по лестнице. В мастерской было темно, только луна светила в окно. На стене вдруг выросла длинная тень с растопыренными руками. Андрейка так и присел. Потом пригляделся — да это же тулуп мастера на крючке! А в углу что-то зашуршало. Мальчик затаил дыхание... и оттуда, зевая, вышел кот Мурко.

— Тьфу на тебя, — прошептал Андрейка, но всё-таки чуть-чуть улыбнулся.

В задней комнате под куполом тихо кружились золотые минуты. Андрейка взялся за серебряный ключик. Холод пробежал по пальцам до самого локтя. Он повернул ключик — назад.

Тиканье изменилось. Вместо «тик-так» стало «так-тик». За окном снежинки взлетели вверх, к небу. Луна поплыла назад за крыши. Дым возвращался в трубы, а фонари один за другим гасли. Небо порозовело, потом посветлело — и вот уже в мастерской белый день, на холстинке лежат винтики, а пружина целёхонька.

— Андрей! — закричал за окном Остап. — Пруд замёрз!

Андрейка рассмеялся от облегчения. Получилось! Теперь он не будет спешить. Теперь он даже не взглянет на эту пружину.

— Иду уже! — крикнул он. — Только доделаю!

— Да у тебя всегда «доделаю»! — обиделся Остап. — Все уже катаются, а тебя вечно нет!

Андрейка посмотрел на окно, потом на часы. Минута. Всего одна минута работы — и он свободен. Пальцы сами потянулись к ключу...

Дзинь!

Пружина лопнула во второй раз. Птичка во второй раз слетела с крыши. И крылышко треснуло точно там же, где и в прошлый раз.

Андрейка даже застонал. Он бросился в заднюю комнату, схватился за серебряный ключик — и вдруг остановился.

Под куполом стало темнее. Ещё недавно там кружились десятки искорок, а теперь осталась от силы половина. Остальные погасли, пока он крутил ключик назад. А самая яркая, Марийкина, дрожала под самым стеклом и едва-едва тлела, как уголёк, который вот-вот погаснет.

«Ещё разочек, — шептал кто-то внутри. — На этот раз точно получится».

А если не получится? Тогда снова. И снова. Пока под куполом не останется ни одной минуты — ни для пани Ганны, ни для Марийки, ни для того, кто когда-нибудь совсем не будет успевать.

Андрейка посмотрел на свою руку на ключике. Рука была та же, что и час назад. И так же спешила. Ключик мог вернуть минуты, но не мог научить её ждать.

Он медленно разжал пальцы.

Вечером мастер вернулся с ярмарки и отряхнул снег с шапки. Андрейка уже ждал у двери. Коробку с деталями он держал перед собой, а сверху лежала птичка с треснувшим крылышком.

— Мастер, — сказал он, и голос у него предательски пискнул. — Я сломал пружину. Вы говорили её не трогать, а я спешил на каток. А потом... потом я повернул ключик. Хотел всё исправить. И сломал ещё раз. И из-за меня погасло много минут.

Мастер долго молчал. Потом снял очки и протёр их платочком.

— Я видел, что под куполом потемнело, — сказал он наконец. — Думал: скажешь или нет.

— Вы сердитесь?

— Немножко, — честно ответил Северин. — За минуты. А за пружину — нет. Я свою первую пружину сломал в девять лет. В часах самого бургомистра. Ох и ревел же я тогда, на всю улицу!

Андрейка шмыгнул носом и робко улыбнулся.

— Пружину поставим новую, — продолжал мастер. — Крылышко склеишь сам. А завтра отнесёшь часы пани Ганне и расскажешь ей всё, как мне.

— Сам? — ахнул Андрейка.

— Сам, — кивнул мастер. — Ты ведь у нас быстрый.

Весь вечер они сидели над часами. Мастер ставил новую пружину, а Андрейка клеил крылышко. Медленно. Очень медленно. Держал, пока клей не схватится, и считал до ста, а потом ещё раз до ста. Оказалось, что ждать — это тоже работа. И ничуть не легче других.

Наутро в булочной пахло маком и тёплым хлебом. Пани Ганна вынимала из печи румяные калачи. Андрейка стоял на пороге с часами в руках, и колени у него дрожали сильнее, чем ночью, когда он испугался тулупа на крючке.

— О, моя ласточка! — обрадовалась булочница. — Уже готова?

Андрейка набрал полную грудь воздуха.

— Пани Ганна, это я её сломал. Спешил и не послушался мастера. Пружину мы поменяли, а крылышко я склеил. Но шов видно. Простите меня.

Пани Ганна взяла часы, подняла птичку к окну и долго её разглядывала. Андрейка ждал, что она нахмурится. А она вдруг рассмеялась.

— Видишь вот эту заплаточку на другом крылышке? Это я в твоём возрасте уронила птичку на пол. Ох и плакала же я! А мама склеила её и сказала: «Теперь у неё есть своя история». Теперь будет две заплаточки — одна моя, другая твоя.

Она подвела стрелки. Окошко скрипнуло, птичка выглянула и запела:

— Фьюить-фьюить! Фьюить-фьюить!

А пани Ганна сунула Андрейке в карман ещё тёплый бублик с маком.

В тот же вечер, когда зажгли фонари, мастер протянул Андрейке сачок.

— Сегодня собираешь ты. Надо вернуть улице долг.

Андрейка долго ходил по мостовой. У пруда, где ребятня каталась на коньках, потерянных минут было больше всего: кто-то боялся отпустить руку, кто-то ссорился из-за санок. Шурх — одна. Шурх — вторая. Остап тоже помогал, хоть и не видел ни одной искорки, — просто светил фонарём. Ходили, пока у обоих не закоченели пальцы.

Дома Андрейка выпустил свою добычу под купол. Семь искорок. Они весело закружились среди остальных, но под стеклом стало светлее разве что самую малость. Марийкина минутка всё так же едва теплилась наверху.

— А сколько их тогда погасло? — тихо спросил Андрейка.

— Сорок две, — сказал мастер. — Я собирал их с самой осени.

Сорок две за одну ночь. И семь за целый вечер.

Мастер тем временем вынул из часов серебряный ключик, продел в ушко шнурок и повесил себе на шею.

— Вы мне больше не верите? — прошептал Андрейка.

— Тебе верю, — ответил Северин. — Ты сказал правду, а это нелегко. А вот рукам твоим пока нет. Ключик побудет у меня, пока под куполом снова не станет тесно.

— А это долго?

— Посмотрим.

Вышло долго. Каждый вечер Андрейка брал сачок и выходил на мостовую, а минуты попадались не каждый день: то три за вечер, то одна, то ни одной. Марийкина минутка до праздника так и не разгорелась, и Марийка пела на площади без неё. Слова она вспомнила, хоть и не сразу. А Андрейка стоял в толпе и сжимал кулаки, пока песня не кончилась.

Серебряный ключик висел у мастера на шее до самой весны. И всякий раз, когда Андрейка проходил по мастерской мимо задней комнаты, часы на стенах тикали ему вслед:

— Тик — жди. Так — жди.