Аладдин и волшебная лампа

В далёком городе, где крыши блестели на солнце, а улицы пахли корицей и печёными каштанами, жил мальчик Аладдин. Жили они с мамой бедно: мама пряла хлопок, а Аладдин целыми днями гонял с мальчишками по базару и ни за какое ремесло не брался.

— Сынок, — вздыхала мама, — когда же ты возьмёшься за ум?

— Завтра, мама, — улыбался Аладдин. И назавтра снова бегал по базару.

Однажды к нему подошёл незнакомец в тёмном плаще, с острой бородкой и глазами, что бегали, как чёрные жуки. Это был чародей из далёкого Магриба, из края за пустыней. Он долго разглядывал Аладдина, а потом развёл руками:

— Племянник мой! Я твой дядя, брат твоего отца. Сорок лет странствовал и наконец нашёл тебя!

Аладдин удивился: о дяде он никогда не слышал. Но незнакомец принёс маме корзину фиников, купил Аладдину новый кафтан и пообещал открыть ему лавку. Мама расплакалась от радости, а мальчик и не подумал, зачем чужаку так стараться.

Наутро «дядя» повёл Аладдина за город. Шли они долго, пока сады не остались позади, а вокруг не встали голые серые горы. В узком ущелье чародей велел разжечь костёр, бросил в него щепотку порошка и пробормотал что-то непонятное. Земля вздрогнула — бух! — и раздвинулась. На дне ямы лежала каменная плита с медным кольцом.

— Под этой плитой клад, — прошептал чародей. — Но поднять её можешь только ты. Потяни за кольцо и назови имена отца и деда.

Аладдин потянул — и плита поднялась легко, как крышка сундука. Вниз вели ступени.

— Слушай внимательно, — сказал чародей и надел ему на палец перстень. — Этот перстень тебя убережёт. Ты пройдёшь через три зала, где стоят кувшины с золотом. Ничего не трогай и даже полой кафтана стен не касайся. За ними сад, а в саду на выступе горит старая лампа. Погаси её, вылей масло и принеси мне. Больше ничего не нужно.

Аладдин спустился вниз. Три зала были тихие и холодные, кувшины поблёскивали в темноте, но мальчик шёл, подобрав полы, и ни до чего не дотронулся. А за последней дверью открылся сад, какого он никогда не видел. На деревьях вместо яблок и слив висели самоцветы: красные, как вишни, зелёные, как весенняя трава, прозрачные, как роса. Аладдин и не знал, что это драгоценные камни, — думал, что цветное стекло. Но они были так хороши, что он набил ими полную пазуху.

Лампа стояла на выступе, простая, медная, закопчённая. Аладдин погасил её, вылил масло и спрятал за пазуху, среди стеклянных, как он думал, яблок.

Когда он дошёл до ступеней, наверху уже темнело.

— Подай мне лампу, племянник! — крикнул чародей.

— Дайте руку, дядя, ступенька высокая, а пазуха полная. Выберусь — и отдам.

— Сперва лампу!

— Сперва руку!

Так они препирались, пока чародей не рассвирепел. Он снова бросил порошок в огонь, выкрикнул своё слово — и плита с грохотом легла на место. Стало темно, совсем темно.

Аладдин кричал, стучал, звал маму. Никто не ответил. Дверь в сад тоже исчезла. Два дня он просидел в чёрной тишине, голодный и озябший, и только теперь понял: никакой это не дядя. Чародею нужна была лампа, а взять её сам он не мог — только получить из чужих рук.

На третий день Аладдин сложил руки, чтобы помолиться, и нечаянно потёр перстень. И тут — фух! — тьму рассекло зелёное сияние, и перед ним вырос великан в облаке тумана.

— Я дух перстня! Чего желаешь, господин?

— Домой! — только и выкрикнул Аладдин.

И в тот же миг он уже стоял на дороге за городом, под тёплым вечерним небом.

Мама плакала и смеялась одновременно, когда он переступил порог. Аладдин ел так, что за ушами трещало, а потом рассказал всё. Самоцветы они высыпали в корзину под лавкой: что в них проку, в этом стекле? А лампу мама взяла в руки и покачала головой.

— Какая грязная. Почищу и продам, будет нам на хлеб.

Она взяла песок и тряпку и только потёрла бок лампы, как хижина наполнилась дымом. Дым закрутился, поднялся к потолку и стал великаном — таким огромным, что голова его упиралась в балки. Он был дымчато-золотистый, как солнце сквозь пыль, а глаза его горели, словно два уголька.

— Я дух лампы! — прогремел он. — Я и все духи лампы служим тому, кто держит её в руках. Чего желаешь?

Мама так и села на пол. А Аладдин, который уже видел одного великана, подхватил лампу и сказал:

— Мы голодны. Принеси нам поесть.

Дух исчез и через мгновение вернулся с двенадцатью серебряными блюдами, полными яств, с хлебом и кувшином прохладного шербета.

С тех пор они не голодали. Но Аладдин не просил у духа ни дворцов, ни сундуков. Когда кончались деньги, он продавал одно серебряное блюдо, и жили они скромно. Теперь он уже не гонял по базару, а ходил между лавками золотых дел мастеров и ювелиров, слушал, расспрашивал, учился. Так он и узнал, что его «стеклянные яблоки» — это самоцветы, каких нет ни у одного царя.

Однажды по городу пронеслась весть: дочь султана, царевна Бадр аль-Будур, едет в купальни, и всем надо закрыть лавки и не выходить на улицу. Аладдин увидел её лишь на миг, из-за двери, когда ветер приподнял край занавеси на носилках. Лицо у неё было ясное, как полная луна, — недаром её имя означало «Полная луна». С тех пор Аладдин ни о чём другом думать не мог.

— Мама, — сказал он вечером, — пойди к султану и попроси для меня руки царевны.

— Сынок, ты с ума сошёл? — всплеснула руками мама. — Да кто пустит бедную пряху во дворец?

— Пустят, — улыбнулся Аладдин и высыпал на фарфоровое блюдо самоцветы из корзины.

Целую неделю мама простояла в зале, где султан выслушивал людей, и каждый день её никто не звал. И только на седьмой день султан сам заметил женщину с блюдом под платком.

Когда платок сняли, зала ахнула: самоцветы засияли так, что придворные щурились. Султан долго вертел в пальцах красный камень размером с голубиное яйцо.

— Кто дарит такие дары, тот достоин моей дочери, — сказал он. — Но пусть подождёт три месяца.

А великий визирь, мечтавший выдать царевну за своего сына, нашёптывал султану на ухо. И когда три месяца прошли, султан, чтобы отделаться от жениха, назвал цену, какую, казалось, никто не заплатит: сорок золотых чаш с самоцветами, которые понесут сорок слуг в шелках.

Аладдин лишь потёр лампу.

Наутро по улицам города прошло шествие, какого здесь ещё не видывали. Сорок слуг в шёлковых одеждах несли на головах золотые чаши, и в каждой горели, словно огонь, драгоценные камни. Люди выбегали из домов, ребятня бежала рядом. Султан стоял на крыльце и не находил слов. А визирь только кусал усы.

— Зовите жениха! — приказал султан.

Аладдин подъехал на белом коне, в одежде, которую принёс ему дух, и поклонился просто и вежливо, как научился среди купцов. Султану он сразу понравился.

— Позволь мне, повелитель, построить для царевны дом напротив твоего дворца, — попросил Аладдин. — Чтобы она каждое утро видела окна своего отца.

За одну ночь дух лампы воздвиг на пустом месте дворец из белого мрамора. Посередине был круглый зал с двадцатью четырьмя окнами, и окна те обрамляли изумруды, рубины и алмазы. Лишь одно окно Аладдин нарочно велел оставить недоделанным.

Утром султан выглянул в окно, протёр глаза и позвал визиря.

— Ну, что скажешь теперь?

Визирь сказал, что это, должно быть, колдовство. Но султан уже не слушал. Он пошёл смотреть на чудо и остановился перед недоделанным окном.

— Почему же одно без украшений?

— Я оставил его для тебя, повелитель, — ответил Аладдин. — Чтобы ты сам его украсил, как отец, который дарит дочери свой подарок.

Султан позвал всех своих ювелиров. Они работали месяц, истратили все султанские сокровища — и не украсили даже половины. Тогда Аладдин поблагодарил их, отпустил, а ночью дух закончил окно. Султан рассмеялся и обнял зятя.

Свадьбу праздновали сорок дней. А Бадр аль-Будур, которая сперва смотрела на жениха со страхом, скоро увидела, что он добрый, весёлый и щедрый к бедным, и полюбила его всем сердцем.

А тем временем далеко за пустыней, в Магрибе, чародей разложил на песке свои знаки и замер. Знаки говорили: Аладдин жив, богат и владеет лампой.

— Ах ты, мальчишка! — зашипел он. — Ну, погоди.

Он приехал в город и дождался, пока Аладдин уедет на охоту на несколько дней. Тогда купил у медника дюжину новеньких блестящих ламп и пошёл под окнами дворца, выкрикивая:

— Меняю старые лампы на новые! Старые на новые!

Люди смеялись: какой-то чудак. Служанки царевны тоже смеялись, выглядывая из окон. А одна вспомнила:

— Вон в зале на полке стоит старая закопчённая лампа. Давайте обменяем, пусть будет новая!

Царевна не знала, что это за лампа. Аладдин никогда никому о ней не говорил. Она засмеялась и махнула рукой: меняйте.

Чародей схватил старую лампу, сунул служанке новую и в тот же вечер за городом потёр её. И ночью дух лампы, который слушается того, кто ею владеет, поднял дворец вместе с царевной и перенёс за пустыню, в далёкий Магриб.

Утром султан выглянул в окно — а там пустота.

Гнев его был страшен. Он приказал привезти Аладдина с охоты, и стражники, хоть и любили его, должны были привести его к трону.

— Где моя дочь? — гремел султан.

Аладдин взглянул на пустое место и побледнел.

— Дай мне сорок дней, повелитель. Если не верну царевну, делай со мной что хочешь.

Сорок дней он бродил, расспрашивал всех, кого встречал, но никто не видел, куда улетел дворец. Однажды вечером, расстроенный, он спустился к реке умыться, опёрся на камень — и потёр перстень.

— Я дух перстня! Чего желаешь, господин?

— Верни дворец и царевну!

— Этого я не могу, — склонил голову великан. — Дворец перенёс дух лампы, а он сильнее меня.

— Тогда отнеси меня туда, где они находятся.

И в тот же миг Аладдин очутился под окнами своего белого дворца посреди чужого края, где ветер нёс песок и пахло сухими травами.

На рассвете одна из служанок выглянула в окно и вскрикнула. Царевна подбежала и увидела внизу Аладдина. Она тайком отворила маленькую дверь, и они обнялись, будто не виделись сто лет.

— Где старая лампа, что стояла на полке? — спросил Аладдин.

— Ой, — прошептала царевна и опустила глаза. — Я отдала её. А чародей теперь каждый день приходит и хочет, чтобы я забыла тебя. Лампу он носит при себе, за пазухой. Никогда не выпускает.

Аладдин подумал.

— Тогда пусть сам её выпустит. Сегодня будь с ним поласковее. Пригласи на ужин.

Он сбегал в город и купил у травника порошок, от которого крепко засыпают. Вечером царевна надела лучшее платье, а чародей, радуясь, что она наконец улыбается, сел за стол.

— Отведай моего шербета, — сказала царевна и подала ему чашу.

Чародей выпил одним духом. Хотел что-то сказать — и не сказал. Голова его склонилась на стол, и через мгновение зал наполнился храпом: хр-р-р, фью-у-у.

Аладдин вышел из-за занавеси, осторожно вытащил из-за пазухи чародея лампу и потёр её.

— Я здесь, господин, — прогремел дымчато-золотистый великан.

— Отнеси этого человека далеко-далеко за пустыню, туда, откуда нет дорог к людям. Пусть проснётся там и живёт, как знает. А дворец со всеми, кто в нём, верни на место.

Великан взял спящего чародея на ладонь, как мешочек с перьями, и исчез. А дворец легонько качнулся, словно лодка, — и полетел.

Чародея с тех пор не видели ни в Магрибе, ни где-либо ещё на свете.

Тем утром султан, как и каждый день, грустно выглянул в окно — и не поверил глазам. Белый дворец стоял на своём месте, двадцать четыре окна сияли на солнце, а на крыльце его дочь махала ему рукой.

Султан бежал по ступеням, забыв о короне. Он обнимал дочь, обнимал Аладдина и просил простить ему гнев.

С тех пор лампа больше никогда не выходила из дома. Но Аладдин редко её тёр: что нужно, он теперь умел добыть сам — этому он научился на базаре, среди купцов и ремесленников. А когда старый султан отошёл, Аладдин и Бадр аль-Будур правили долгие годы, мудро и справедливо, и люди говорили, что такого доброго правителя у них ещё не было.

Поздно вечером Аладдин стоял у окна своего дворца. Внизу засыпал базар, где он когда-то босиком гонял между лавками. На полке стояла старая медная лампа, тёмная и неприметная. Аладдин взглянул на неё, улыбнулся — и зажёг обычную свечу.