Кирилл Кожемяка

Давным-давно, когда Киев ещё прятался за деревянными стенами на кручах над Днепром, поселился неподалёку от города Змей. Ростом он был с добрую избу, крылья у него были кожистые, широкие, как паруса, а из ноздрей то и дело валил сизый дым.

Каждый месяц Змей прилетал к городским воротам и ревел так, что с крыш сыпалась солома:

— Несите дань! Десять волов, двадцать бочек мёда и хлеба столько, сколько я откушу!

Киевляне вздыхали, но несли. А что поделаешь? Стрелы отскакивали от змеиной чешуи, как горох от стенки, а копья гнулись, словно камышинки.

Но однажды весенним утром Змею и этого стало мало. Единственная дочь князя как раз гуляла в саду среди цветущих вишен. Вдруг — шшух! — небо потемнело, повеяло горячим ветром, и не успела княжна даже вскрикнуть, как Змей схватил её когтями и понёс над Днепром в свою пещеру за тёмными лесами.

Выбежал князь в сад, а там только белые лепестки кружатся да лежит на траве красная ленточка из девичьей косы.

Пещера у Змея была глубокая, закопчённая, и пахло в ней дымом и старым железом. Княжну он не обижал: хотел, чтобы она ему хозяйство вела.

— Будешь варить мне кашу, — фыркнул Змей, — расчёсывать мой гребень и каждый день меня хвалить. Потому что сильнее меня на всём белом свете никого нет.

Княжна была не из пугливых. Вытерла слёзы рукавом и подумала: «Никого нет сильнее, говоришь? А вот я разузнаю».

И она варила кашу в котле размером со стог, чесала колючий змеиный гребень деревянными граблями и всё приговаривала:

— Ах, какие же у тебя, господин Змей, крылья! Ах, какая чешуя блестящая!

Змей от этих слов прямо мурлыкал, как кот на печке.

Однажды вечером, когда он сытно поужинал и развалился у костра, княжна будто невзначай спросила:

— Господин Змей, а есть ли на свете хоть кто-нибудь, кого ты боишься?

Змей даже дымом поперхнулся.

— Я? Боюсь? Ха! Никого!

Он помолчал, почесал когтем за ухом и буркнул уже потише:

— Разве что одного. Живёт в Киеве некий Кирилл Кожемяка. Вот с ним я бы встречаться не хотел.

— А отчего же так? — спросила княжна, не поднимая глаз от котла.

— Оттого что силён он, как столетний дуб. Но ты молчи! — Змей грозно сверкнул жёлтым глазом и через минуту уже храпел так, что со свода сыпались камешки.

А утром к входу в пещеру прилетел белый голубь. Это был голубь из княжеской голубятни, который с малых лет клевал у княжны с ладони. Он облетел все леса, разыскивая свою хозяйку, — и всё-таки нашёл.

Княжна оторвала полоску бересты, угольком из костра написала на ней: «Батюшка, Змей боится только Кирилла Кожемяки. Ищи его», — и привязала берестяное письмо голубю под крыло.

— Лети, голубчик, домой, — прошептала она. — Лети быстрее ветра.

Голубь — порх! — и растаял в небесной синеве.

Князь прочитал письмо раз, прочитал другой и крикнул своим боярам:

— Кто такой Кирилл Кожемяка?

Бояре только плечами пожали. Но тут отозвался старый конюх:

— Да это ж тот, что на Подоле, у самой реки, шкуры выделывает, княже.

В те времена шкуры выделывали руками: мочили в реке, мяли, тёрли, пока твёрдая, как доска, шкура не становилась мягкой, как полотно. Потому таких мастеров и звали кожемяками — теми, кто кожу мнёт. Работа тяжёлая, не всякому по силам. А Кирилл мял по двенадцать шкур разом.

Послал к нему князь самых важных бояр в куньих шапках. Подошли бояре к Кирилловой избе, а из дверей пар валит, пахнет дубовой корой, и стоит к ним спиной великан в кожаном фартуке — мнёт в ручищах целую стопку шкур.

Бояре постучали: тук-тук!

Кирилл от неожиданности вздрогнул — трах! — и все двенадцать шкур порвались пополам.

— Ох ты, батюшки, — пробормотал он. — Целая неделя работы!

Поклонились бояре до самой земли и рассказали про Змея и про княжну. Кирилл вытер руки о фартук и нахмурился.

— Вы мне шкуры испортили, а теперь ещё и на Змея посылаете? Нет, господа. Я кожемяка, а не богатырь. Моё дело — шкуры, а змеями пусть воеводы занимаются.

И закрыл дверь.

Тогда князь послал к нему самых старых дедов, седых как молоко, с ивовыми посохами. Пришли деды, уселись на завалинке и давай уговаривать. Кирилл слушал, вздыхал, но головой качал:

— Жалко мне княжну, деды, ох как жалко. Да не воин я. Не пойду.

Запечалился князь. Но тут посоветовала ему старая нянька:

— Пошли, княже, к Кириллу детей. К малышне у него сердце мягкое.

Так и сделали. Собрались дети со всего Киева — и с Подола, и с Горы, и из-за реки. Встали они гурьбой перед Кирилловой избой, тихие-тихие. Вышел Кирилл на порог, а из толпы шагнула вперёд самая маленькая девочка в латаной свитке.

— Дядя Кирилл, — сказала она, — сегодня Змей унёс княжну. А завтра кого? Мою сестру? Меня? Кто же нас защитит, если не вы?

Посмотрел Кирилл на неё, посмотрел на всех детей, что ждали, затаив дыхание, и что-то у него в горле комом встало. Долго молчал, а потом махнул рукой:

— Эх, что с вами поделаешь. Пойду.

Дети так и подпрыгнули и загалдели, будто воробьи на плетне.

А Кирилл взялся за дело. Велел принести двенадцать вязанок конопли и бочку горячей смолы. Обмотался коноплёй с головы до пят, обмазал смолой, потом ещё раз обмотался и ещё раз обмазал — и стал похож на здоровенный чёрный стог. Булаву сделал себе из целого дубового корня, окованного железом. А кузнецам велел выковать плуг, да не простой, а такой тяжёлый, что и десять волов с места не сдвинут.

— Дядя, — засмеялись дети, — вы как медведь в тулупе!

— Медведь не медведь, — улыбнулся Кирилл, — а огонь меня так просто не возьмёт.

Пришёл он к змеиной пещере и крикнул так, что с дубов посыпались жёлуди:

— Эй, Змей! Выходи!

Из пещеры высунулась сперва одна ноздря, потом другая, а потом и вся змеиная голова. Увидел Змей чёрный стог с булавой — и сразу понял, кто это. Но виду не подал.

— Ты зачем пришёл, Кирилл? Биться или мириться?

— Куда уж с тобой мириться! Биться, Змей.

Как дохнёт Змей огнём — фух-х! Пламя окутало Кирилла, смола зашкворчала, задымилась, а он стоит себе, только глазами моргает. Замахнулся булавой — бух! — и Змей покатился по траве.

И пошла у них драка. Змей бьёт крыльями — деревья гнутся, хвостом молотит — земля гудит. Кирилл колотит булавой — искры от чешуи летят. Как размякнет на нём смола от жара, бежит Кирилл к Днепру, нырнёт с головой — шшш! — только пар поднимется. А потом снова в бой, свежий и прохладный, как утренняя роса.

Так бились они от рассвета до самого полудня. Змей всё чаще останавливался отдышаться, огонь у него слабел, а из ноздрей теперь шли одни сизые облачка. Наконец Кирилл размахнулся в последний раз — бу-бух! — и Змей растянулся на траве, будто большое зелёное бревно.

— Хватит, Кирилл! — прохрипел он. — Твоя взяла! Не бей больше!

— Княжну отдашь?

— Отдам, отдам, забирай!

А княжна уже и сама выбежала из пещеры — растрёпанная, закопчённая, зато с улыбкой до ушей.

Опёрся Кирилл на булаву и посмотрел на Змея.

— Лежачего не бьют, — сказал он. — Но и просто так я тебя не отпущу. Столько ты людям горя причинил, столько волов съел и мёда выпил — теперь отработаешь.

Тем временем кузнецы уже привезли на телегах тот самый плуг — чёрный, тяжёлый, с лемехом шириной с ворота. Запряг Кирилл в него Змея, сам взялся за рукояти да как крикнет:

— Эй, трогай!

Змей закряхтел, натужился и потащил. Плуг врезался в землю, и за ним пролегла борозда такая глубокая, что в ней мог бы спрятаться всадник на коне. А земля, вывернутая лемехом, поднималась по обе стороны высоким валом.

Тянет Змей день, тянет другой. Ворчит, пыхтит, а Кирилл знай погоняет:

— Не ленись, Змей! Ты же говорил, что сильнее тебя никого нет!

Так пропахали они через поля и дубравы, через степи и овраги до самого синего моря. Как увидел Змей воду, так и взмолился:

— Пить, Кирилл! Хоть глоточек!

Выпряг его Кирилл и сказал:

— Пей. А потом плыви себе за море и не возвращайся. Чтобы к нашей земле — ни крылом, ни хвостом!

Змей бухнулся в волны — плюх! — даже пар поднялся над морем. Пил, пил, а потом поплыл, поплыл, пока не превратился в крошечную точку на краю неба. Больше его в наших краях никто и никогда не видел.

А борозда с валом осталась. Люди и сейчас называют эти валы Змиевыми и говорят, что если пройти вдоль них, то дойдёшь до самого моря.

Вернулись Кирилл с княжной в Киев, а там уже колокола звонят, люди на улицы высыпали, дети бегут навстречу. Обнял князь дочку, а потом повернулся к Кириллу:

— Проси, Кирилл, чего хочешь. Хочешь — сядешь рядом со мной в палатах, будешь моим первым воеводой. Хочешь — дам тебе терем на Горе и полный сундук золота.

Кирилл почесал затылок.

— Спасибо, княже. Да мне бы лучше новых шкур. А то те двенадцать твои бояре всё-таки загубили.

Засмеялся князь, засмеялись бояре, а громче всех смеялись дети. Все думали, что Кирилл шутит. А он не шутил. Не взял ни терема, ни золота, ни места в палатах. Взял двенадцать шкур, поклонился князю и пошёл себе на Подол.

На следующее утро бояре снова пришли к его избе, да ещё и сундук золота принесли: а вдруг передумал? Подходят, а из дверей пар валит, пахнет дубовой корой, и стоит к ним спиной великан в кожаном фартуке — мнёт в ручищах целую стопку шкур.

Бояре постучали: тук-тук!

Кирилл и бровью не повёл. Шкуры в его руках остались целёхоньки.

— Несите свой сундук обратно, господа, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не за золото на Змея ходил.

— А за что же? — удивился самый старый боярин.

Кирилл кивнул на реку. Там, на берегу, малышня играла в Змея и Кожемяку. Самая маленькая девочка в латаной свитке обмоталась верёвками с головы до пят и грозно размахивала дубовой веткой перед «Змеем», который так и покатывался со смеху.

— Вот за это, — сказал Кирилл и снова взялся за шкуры.

С тех пор прошла не одна сотня лет. Как звали того князя, сказка уже и не помнит, а о боярах в куньих шапках и вовсе позабыли. А местечко у реки, где Кирилл мял свои шкуры, киевляне и сейчас зовут Кожемяками.