Рексик и пахицефалозавр-задира

Тем утром Кетца прилетела к реке раньше солнца. Она ещё не успела сложить свои огромные крылья, а уже говорила:

— Новенький! В долине новенький! Пришёл из-за Серых холмов, голова круглая и твёрдая, как камень, и он уже толкнул Шишку и Орешка! Обоих! Одним махом!

— Какую Шишку и какого Орешка? — не понял Рексик. Он как раз выбирал на мели камешки и не сразу поднял голову.

— Близнецов-анкилозавриков, каких же ещё! — Кетца аж щёлкнула клювом. — И меня чуть не толкнул, когда я села рядом. Меня! Я не динозавр, я летающий ящер! Летающих ящеров вообще не толкают!

Трика, которая уже минуту сердито бодала рожками старое бревно на берегу, подняла голову. Это бревно они с Рексиком третий день хотели перекатить через ручей, чтобы вышел мостик, а бревно третий день лежало где лежало.

— Идём! — сказала Трика. — Посмотрим, кто там такой твердоголовый.

— А может, не надо? — спросил Рексик.

Но Трика уже бежала, и жёлтый воротник подпрыгивал у неё за спиной. Рексик вздохнул и потопал следом.

Возле папоротников, где росли самые нежные молодые листочки, и правда стоял новенький. Он был чуть выше Трики и ходил на двух лапах, как Рексик. А голова у него вздымалась высоким бледным куполом, по краям обсыпанным мелкими костяными шишечками. Шишка и Орешек, маленькие анкилозаврики в панцирьках, сидели в луже и хлопали глазами.

— Это моя полянка, — сказал новенький. Голос у него был низкий, словно он говорил из-под камня. — Кто ещё хочет?

Никто не хотел. Малыши попятились в кусты.

Рексик заметил странную вещь. Новенький не ел папоротники, за которые будто бы дрался. Он даже не смотрел на них. Он стоял и смотрел вслед малышам — долго, будто ждал, что они вернутся.

— Ну всё, хватит, — сказала Трика и наклонила голову, выставив рожки. — Сейчас я ему покажу «мою полянку».

— Трика, постой. Он же больше…

— Сначала делаю, потом думаю! — И она помчалась. Топ-топ-топ!

Новенький даже не двинулся ей навстречу. Он просто шагнул в сторону. Трика пролетела мимо, поскользнулась на мокрой глине и — плюх! — села в ту самую лужу, из которой только что выбрались близнецы. Грязная вода плеснула ей аж на воротник.

На миг все замерли. Новенький дёрнулся к Трике, будто хотел подать лапу. Потом глянул на Рексика, на кусты, где прятались малыши, — и отвернулся.

— Сама упала, — буркнул он и ушёл прочь, в старый лес.

Трика выбралась из лужи, отряхнулась и сердито фыркнула.

— Ты видел? Видел?! В следующий раз я его…

— Видел, — тихо сказал Рексик. — Он хотел тебе помочь.

— Кто? Он? Сомневайка, тебе солнце голову напекло.

Днём Кетца ещё дважды пролетала над долиной и каждый раз сбрасывала сверху новую новость, как шишку. Что новенького зовут Задира. (На самом деле так его назвали близнецы, пока сушились на камне.) Что пришёл он только с мамой, а мама пасётся далеко на холмах. Что он толкнул трухлявое бревно, и то покатилось аж до ручья.

— А ещё я узнала, кто он такой! — крикнула Кетца с неба. — Пахицефалозавр! Это значит «толстоголовый ящер». Кость у него на макушке такая толстая, что можно стучать, как по камню. И он толкается головой! Вот и всё, что он умеет!

— Не всё, — сказал Рексик себе под нос. Но Кетца уже полетела дальше.

После обеда Рексик и Трика ходили вдоль края старого леса за Трикиными любимыми листьями саговника. Трика всю дорогу придумывала, что скажет Задире в следующий раз, и каждый раз выходило грознее. А Рексик смотрел на деревья. На трёх стволах, как раз на высоте чьей-то головы, кора была сбита круглыми пятнами. Свежими, светлыми. А чуть дальше лежало бревно, которое кто-то сдвинул с места: на земле ещё была видна вмятина, где оно лежало раньше.

— Трика, глянь…

— Потом, — отмахнулась Трика. — Я как раз придумала, что скажу ему про лужу.

Ближе к вечеру, когда тени от папоротников стали длинными, Рексик услышал звук. Тук. Тишина. Тук. Тишина. Тук-тук.

Звук шёл из старого леса.

— Трика, — позвал он. — Слышишь?

— Ветка стучит, — махнула хвостом Трика. А потом прислушалась. — Хотя… для ветки что-то слишком громко.

Они прокрались между стволами. Рексик ступал осторожно, потому что замечал каждую сухую веточку под лапами. А Трика ступала тихо, потому что Рексик каждый раз на неё шикал.

На полянке посреди леса стоял Задира. Один-одинёшенек. Перед ним возвышался толстый старый ствол, и кора на нём была ободрана круглыми пятнами, будто кто-то долго и упорно месил её лбом. Задира отступал на три шага, наклонял голову — тук! — и снова отступал.

— Ну давай, — говорил он стволу. — Ну, теперь твой черёд. Ну толкни меня.

Ствол молчал. Задира постоял, потом подошёл к поваленному бревну и толкнул его — бух! Бревно качнулось и замерло. Он сел рядом и положил свою твёрдую голову на кору.

— Дома бы меня уже толкнули, — сказал он очень тихо.

Трика глянула на Рексика. Впервые за целый день она не знала, что сказать.

А Рексик знал, что надо сделать. И именно поэтому ему совсем не хотелось этого делать. Задира всё-таки был больше, и голова у него была как камень, а близнецы, наверное, до сих пор дрожали в кустах.

«А может, не надо?» — подумал Рексик. А потом вспомнил, как новенький смотрел вслед малышам. Словно ждал.

Он вышел из-за папоротника.

Задира вскочил так быстро, что чуть не упал, и наставил голову.

— Чего вам? Пришли смеяться?

— Нет, — сказал Рексик. Голос у него дрожал, но не очень. — Мы услышали, что тут кто-то стучит. Я подумал, может, тебе что-нибудь нужно.

— Ничего мне не нужно, — буркнул Задира. Но голову опустил.

Под стволом лежал кусочек коры, отбитый ударом. Рексик поднял его. На коре была круглая вмятинка, гладкая и ровная, будто кто-то прижал к ней тёплый камешек.

— Это ты так сделал? Головой?

— Ну я. — Задира почему-то смутился. — Там, откуда мы пришли, у меня были братья, двоюродные, целая ватага. Мы целыми днями толкались: кто кого сдвинет с места. Это игра такая. Если хочешь, чтобы с тобой играли, подходишь и толкаешь. Легонько. Ну… не всегда легонько.

Трика раскрыла рот.

— Так ты утром… ты не полянку отбирал? Ты Шишку и Орешка играть звал?!

— А они убежали, — сказал Задира. — Тут все убегают. А ты побежала драться. А я же не драться.

— У нас, — медленно сказала Трика, — когда тебя толкают, это значит «уходи».

Задира посмотрел на неё, на Рексика, на свой ободранный ствол. И спросил совсем другим голосом, тоненьким:

— А как у вас тогда говорят «играй со мной»?

Рексик и Трика переглянулись.

— Ну… — Рексик почесал нос. — Так и говорят. «Играй со мной».

— И всё?

— И всё.

Задира помолчал, словно пробовал эти слова на вкус, как незнакомый листок.

— Меня зовут Кремень, — сказал он наконец. — Не Задира.

— А я Трика. А это Сомневайка.

— Рексик, — поправил Рексик.

— Сомневайка, — довольно повторила Трика. — Слушай, Кремень. У нас есть бревно, которое мы три дня не можем сдвинуть. Хочешь?..

Кремень уже открыл рот, чтобы рявкнуть «да» и, наверное, толкнуть кого-нибудь от радости. Но закрыл его. И сказал иначе, старательно, как выученное:

— Играйте… со мной.

Бревно лежало у ручья, там, где Трика с утра бодала его рожками. Рексик с Трикой толкали его и хвостами, и лапами, и плечами, а оно только вздыхало и оставалось на месте.

Кремень обошёл бревно, примерился, отступил на три шага.

Тук! — бревно сдвинулось.

Тук! — ещё немного.

— И тебе не больно? — не выдержала Трика.

— Нет, — удивился Кремень. — У меня же там кость толстая. Мама говорит, самая толстая в нашей ватаге. — И добавил, немного подумав: — Только думать после этого всё равно надо самому.

Трика подозрительно прищурилась, но промолчала.

— А теперь все вместе! — скомандовала Трика.

Рексик толкал плечом, Трика — воротником, Кремень — головой. Бревно крутнулось, скользнуло по мокрой траве — и бух! — легло через ручей, с берега на берег. Вода под ним зажурчала по-другому, будто удивилась.

— Получилось! — закричала Трика и подпрыгнула.

Кремень тоже подпрыгнул — и от радости толкнул Трику головой в бок. Не сильно. Но Трика пошатнулась и чуть не шлёпнулась в ручей во второй раз за день.

— Эй!

Кремень замер. Он смотрел на Трику так, будто сам себя поймал с поличным.

— Я… — он сглотнул. — Я хотел сказать: «Как хорошо, что получилось». И ещё: «Давайте ещё что-нибудь».

Трика немного пофыркала. А потом засмеялась.

— Так скажи это ртом, — посоветовала она. — А голову береги для брёвен.

Тут из-за кустов выглянули Шишка и Орешек. Они увидели мостик — и глазки у них засияли. Потом они увидели Кремня — и глазки погасли.

— Идите сюда! — крикнул Кремень и рванулся к ним. — Тут мостик! Я…

Близнецы пискнули и исчезли в кустах так быстро, что от них остались только две качающиеся веточки.

Кремень остановился на полпути. Постоял. Вернулся к бревну и сел на него.

— Я же не толкнул, — сказал он. — Я же даже не толкнул.

— Они ещё помнят утро, — сказал Рексик и сел рядом. — А утро было сегодня. Это очень недавно.

— И завтра будут помнить?

Рексик подумал. Ему не хотелось говорить неправду.

— Наверное, и завтра.

Кетца пролетела над ними, увидела Кремня на бревне между Рексиком и Трикой и так удивилась, что сделала в воздухе лишний круг. А потом полетела разносить новую новость. А Шишка и Орешек в тот вечер на мостик так и не ступили.

Кремень пошёл на холмы к маме, когда небо стало розовым. На прощание он двинулся было к Трике, будто хотел боднуть её в воротник, — и остановился.

— До завтра, — сказал он. Так, как говорят в долине.

Вечером Рексик долго вертел в лапах кусочек коры. Круглая вмятинка была гладкая и тепловатая. Он положил кору на свою полочку, рядом с полосатым камешком, и забрался в гнёздышко.

Папа наклонился над ним — огромный, аж звёзды заслонил.

— Когда я был такой, как ты, — начал он, — меня тоже один толстоголовый толкнул. Так толкнул, что я перелетел через реку, через холм и упал прямо на бабушку Анки. А она и не заметила!

— А потом? — спросил Рексик. — Ты с ним подружился?

Папа почесал густой надбровный гребень над глазом.

— Подружился. Только не в тот же день. И не на следующий.

И запел колыбельную так фальшиво, что даже сверчки в папоротниках на миг замолчали.

Рексик закрыл глаза. Завтра Шишка и Орешек, наверное, снова убегут. И послезавтра, может, тоже. А кусочек коры с круглой вмятинкой лежал на полочке и никуда не спешил.