Сторож погасших звёзд

Мирослава жила под самой крышей старого дома, в комнатке с круглым окошком. Днём она ничего не боялась: ни бабушкиных гусей в деревне, ни высоких качелей, ни злого пса из соседнего двора. А ночью боялась темноты.

Поэтому каждый вечер она отодвигала занавеску и смотрела на небо. Пока над крышами светили звёзды, темнота в комнате казалась не такой чёрной. Мирослава даже дала звёздам имена. Самую яркую, что висела над башней ратуши, она звала Ясочкой.

В тот вечер девочка, как всегда, села на подоконник, обняла колени — и замерла.

Звёзды гасли.

Одна. Вторая. Пятая. Будто кто-то ходил по небу и задувал свечи. Последней мигнула Ясочка — и тоже исчезла.

Над городом стало черно, как в закрытом сундуке. Мирослава отшатнулась от окна. Сердце застучало — тук-тук-тук — так, что в ушах отдавалось.

— Мама… — прошептала она, но так тихо, что и сама едва услышала.

И тут в стекло постучали. Тук. Тук-тук.

Мирослава вцепилась в одеяло. За стеклом качнулся крошечный голубой огонёк. А в его свете — длинный нос, седая борода и шляпа с широкими полями.

— Прошу прощения, барышня, — раздался за окном голос, хрипловатый и очень вежливый. — Не найдётся ли у вас немного времени? И пары зорких глаз?

Мирослава ещё мгновение колебалась. А потом открыла окошко.

На карнизе стоял высокий худой старичок в длинном синем плаще с медными пуговицами. В одной руке — шест с крючком на конце, в другой — маленький медный фонарик. Огонёк в нём дрожал, как листок на ветру.

— Вы кто? — спросила Мирослава.

— Сторож погасших звёзд, — поклонился старичок. — Можно просто Омелько. Каждую ночь я обхожу крыши и зажигаю звёзды, которые притомились. А сегодня… — он виновато вздохнул. — Сегодня я сам устал. Присел на трубу на минутку, закрыл глаза — а ветер тем временем поиграл с моим фонарём. Одна звезда погасла, а за ней и все. Они ведь держатся друг за друга, как дети в хороводе: споткнулась одна — падают все.

— А теперь что?

— Теперь надо отнести вот этот огонёк на шпиль ратуши. Там стоит железная звезда. От неё свет разбежится по всему небу. Только вот… — Омелько приложил ладонь к глазам. — Я уже старый. Без звёзд не вижу, куда ступать. А огонёк такой слабенький, что светит разве что мне на башмаки.

Мирослава взглянула в черноту за окном. Чернота взглянула на неё.

— Я боюсь темноты, — честно сказала она.

— Знаю, — кивнул сторож. — Я ведь вижу, кто каждый вечер сидит на этом подоконнике. Но ты знаешь эти крыши лучше меня. Ты смотрела на них сотни раз.

Это была правда. Мирослава знала каждую крышу: вот красная, с двумя трубами, вот зелёная, с петушком на шпиле, вот пекарня, над которой по утрам пахнет булками. Она могла бы нарисовать их с закрытыми глазами.

Дрожащими руками девочка повязала на шею бабушкин жёлтый шарф, надела тапочки — и вылезла на карниз.

Черепица под ногами была холодная и шершавая. Дзынь — шевельнулась одна плитка. Мирослава схватилась за рукав сторожа.

— Куда идти? — спросил Омелько.

Мирослава закрыла глаза. Так было даже легче: темнота под веками — обычная, своя. Девочка представила крыши такими, какими видела их каждый вечер на закате, розовыми и тёплыми.

— Прямо к красной крыше. Потом налево, вдоль водостока. Там будет пекарня.

Они двинулись. Шаг. Ещё шаг. Огонёк едва освещал черепицу, и каждая тень казалась ямой.

На красной крыше, возле трубы, что-то блеснуло. Два зелёных огонька. Два глаза. Они смотрели прямо на Мирославу — и не моргали.

Мирослава застыла. Ноги стали ватными. «Это чудовище, — подумала она. — Оно сидит тут каждую ночь и ждёт».

— Кто там? — пискнула она.

— Мяу, — ответило чудовище.

Омелько поднял фонарик. На трубе сидел чёрный кот с белой манишкой и возмущённо бил хвостом.

— Да это же Уголёк, кот пекаря! — рассмеялась Мирослава. Смех вышел немного дрожащим, но настоящим. — Я его днём вижу. Он всегда спит на подоконнике пекарни.

— Мур, — подтвердил Уголёк. Прыг с трубы — и засеменил следом, будто у него тоже было какое-то дело на ратуше.

За пекарней крыши обрывались. Внизу темнела улица — узкая, но глубокая, как колодец. Через неё, от пекарни к старой аптеке, тянулся дощатый мостик, который когда-то положили трубочисты. Вместо перил — натянутая верёвка.

— Я первый, — сказал Омелько и ступил на доски. Скрип. Скрип. Он шёл медленно, потому что колени у него хрустели, а огонёк в фонаре качался из стороны в сторону.

Мирослава осталась одна на краю. Внизу была чернота. Позади — тоже. Даже Уголёк куда-то подевался.

Она стояла и не могла пошевелиться. «Я не смогу, — думала она. — Смелые не дрожат. А я дрожу вся, от тапочек до косички».

— Мирослава, — тихо позвал сторож с той стороны. — Я здесь. Держись за верёвку и считай шаги.

Она взялась за верёвку. Та была шершавая и ещё тёплая от руки старичка. Раз. Два. Колени тряслись. Три. Четыре. Слеза скатилась на шарф. Пять. Шесть. Семь.

На восьмом шаге её подхватила сухая тёплая ладонь.

— Вот и всё, — сказал Омелько. — Восемь шагов.

— Я всё время дрожала, — прошептала Мирослава.

— Я видел, — улыбнулся сторож. — И всё равно шла.

Мирослава хотела что-то ответить, но тут из-за аптеки — у-у-у-у! — налетел ветер.

Он был холодный и злой, как пёс, сорвавшийся с цепи. Дёрнул Омелько за шляпу, засвистел в трубах, вцепился в фонарик. Огонёк присел, посинел, чуть не пропал.

— Ой-ой! — вскрикнул сторож. — Держи!

Мирослава не раздумывала ни секунды. Она сорвала с шеи бабушкин шарф, обернула им фонарик и прижала к груди, как котёнка. Обе ладони — вокруг стекла. Спиной к ветру.

Ветер ревел, тянул её за косичку, трепал пижаму. А под шарфом, у самого сердца, что-то тихонько теплело.

— Не гасни, — шептала Мирослава. — Пожалуйста, не гасни. Мне тоже страшно, но я же держу.

Наконец ветер выдохся, буркнул что-то в водостоках и убрался прочь, за реку.

Мирослава осторожно развернула шарф. Огонёк был жив. Он был маленький, но ровный и светил теперь чуть ярче, чем раньше.

— Он тебя запомнил, — сказал Омелько. — Огоньки помнят, кто их согрел.

Вот и ратуша. Её башня стояла над городом, как великан в капюшоне. Внутри вверх вела крутая винтовая лестница. Омелько карабкался по ней, держась за стену, и на каждом повороте отдыхал.

— Ох, мои косточки, — ворчал он. — Сто лет назад я взлетал сюда, как воробей.

Наконец они вышли на деревянную площадку под самым шпилем. Отсюда до верхушки вела только узкая железная лесенка. А наверху, чуть слышно, поскрипывала на ветру железная звезда.

Омелько поставил ногу на первую ступеньку — и поморщился.

— Не могу, — вздохнул он. — Колено не сгибается. Мирослава… придётся тебе.

Мирослава посмотрела вверх. Лесенка исчезала в такой густой темноте, что казалось, будто там ничего нет — ни шпиля, ни звезды, ни неба. Только та самая темнота, которой она боялась всю жизнь.

— А если я испугаюсь там, наверху? — спросила она.

— Значит, испугаешься, — просто сказал сторож. — Страх весит немного. Его можно взять с собой.

Он повесил фонарик ей на шею, на жёлтом шарфе, чтобы руки были свободны.

Мирослава полезла. Ступенька. Ещё одна. Железо было ледяное. Внизу исчезли Омелько, площадка, башня. Остались только она, лесенка и маленький огонёк у сердца.

Чтобы было не так страшно, она тихонько запела бабушкину колыбельную — ту, где сон ходит под окнами. Голос дрожал. Руки дрожали. А ноги ступали всё выше и выше.

И вдруг пальцы коснулись чего-то холодного, с острыми лучами. Звезда!

Посередине у неё была маленькая чашечка. Мирослава открыла дверцу фонарика и осторожно, на ладони, перенесла огонёк, а в фонарике осталась крошечная голубая искорка. Огонёк совсем не жёгся, а щекотал, как пёрышко.

Пух!

Железная звезда вспыхнула золотом. Свет побежал по её лучам, соскочил с них и помчался вверх, прямо в чёрное небо. Там засветилась одна звезда. От неё — вторая, третья, десятая. Они подхватывали свет друг от друга, как дети в хороводе, и через минутку над городом снова рассыпалось всё небо.

А последней, прямо над шпилем, засияла Ясочка. Мирославе показалось, что она подмигнула.

Теперь девочка видела всё: красные и зелёные крыши, серебряную ленту реки, пекарню, на трубе которой снова сидел Уголёк. И маленькое круглое окошко под крышей своего дома.

Она спустилась — и ступеньки уже не казались такими ледяными.

— Ну? — спросил Омелько. Его глаза блестели, как две новые звезды.

— Я боялась, — сказала Мирослава. — Всё время. От первой ступеньки до последней.

— А я каждую ночь немножко боюсь, — признался сторож. — Уже сто лет. Потому и ношу фонарь.

Мирослава удивлённо посмотрела на него, а потом рассмеялась. Впервые за эту ночь ей стало совсем легко.

Обратно они шли медленно. Звёзды светили так ясно, что видна была каждая черепичка. Уголёк проводил их до пекарни и свернулся клубком на тёплой трубе. А мостик под ногами уже не скрипел страшно, а будто напевал.

У круглого окошка Омелько остановился. Мирослава перелезла на свой подоконник.

— Спасибо тебе, барышня Мирослава, — сказал сторож и снял шляпу. — Без тебя небо этой ночью осталось бы пустым.

Она сняла с шеи фонарик и протянула ему. Но Омелько заложил руки за спину.

— Оставь себе.

— Как это? А вы?

— А я сегодня задремал на трубе, — тихо сказал сторож. — Сто лет не дремал, а сегодня задремал. Значит, пора. Я давно ищу, кому отдать фонарь. Каждый вечер хожу по крышам и смотрю: кто сидит на подоконнике, кто следит за звёздами.

— Но я же боюсь темноты!

— То-то и оно, — улыбнулся Омелько. — Кто темноты не боится, тот и не заметит, что звёзды погасли. А ты заметила.

Мирослава посмотрела на фонарик. Голубая искорка внутри трепетала, будто узнала её.

— А вы куда пойдёте?

— Посмотрю наконец на звёзды снизу, как все люди, — сказал сторож. — Сто лет видел их вблизи, а снизу — ни разу.

Он надел шляпу, поклонился — и пошёл по крышам, уже без фонаря. Через несколько шагов темнота спрятала его длинный плащ, и только где-то далеко ещё раз скрипнула черепица.

Больше Мирослава не видела его на крышах.

Она долго сидела на подоконнике с фонариком в руках. Над башней ратуши светила Ясочка, а сердце у Мирославы всё ещё стучало: тук-тук. Темнота за окном никуда не делась. И страх тоже.

Но теперь, если звёзды над городом когда-нибудь снова погаснут, какой-нибудь ребёнок на каком-нибудь подоконнике увидит на крышах маленький голубой огонёк. И не будет знать, что несёт его девочка, которая тоже боится темноты.