Почему у опоссума голый хвост

Давным-давно, когда звери ещё разговаривали друг с другом, был у Опоссума длинный пушистый хвост. Серебристый, мягкий, как облачко. И такой красивый, что Опоссум и сам не мог на него налюбоваться.

Каждое утро он садился у ручья и расчёсывал хвост лапками. Раз, и другой, и третий. Шерстинка к шерстинке. Потом задирал его кверху, как флаг, и шёл по лесу, напевая:

— Гляньте, гляньте на мой хвост! Лучше нет нигде!

Кого ни встретит, каждому показывает.

— Видела, Белка? У тебя рыженький, а у меня — как облачко.

— Видела, видела, — буркнула Белка и прыгнула на ветку повыше.

— А ты, Черепаха? Видела?

— Сто раз, — вздохнула Черепаха и спрятала голову в панцирь.

Сильнее всех эта песенка злила Кролика. Ведь у Кролика самого хвоста не было: остался только коротенький пенёк. Как так вышло — это уже другая сказка, про Медведя. Так что всякий раз, когда Опоссум проплывал мимо со своим облачком, Кролик морщил нос.

— Ну и хвастун, — шептал он. — Ну погоди же.

И вот задумали звери устроить большой праздник с танцами. Кролику поручили обойти весь лес и всех позвать. Прыг-скок — к Медведю. Прыг-скок — к Оленю. А потом и к дуплу Опоссума.

— Опоссум, придёшь на праздник?

Опоссум погладил хвост и важно ответил:

— Приду. Но только если мне дадут отдельное место. Самое лучшее. Чтобы все видели мой хвост.

— Будет тебе место, — пообещал Кролик. — А ещё я пришлю к тебе кое-кого, кто утром расчешет твой хвост до блеска. Чтобы на танцах сиял.

Опоссум даже зажмурился от радости.

— Вот это дело! Присылай.

Кролик юркнул в кусты и поскакал прямиком к Сверчку. А Сверчок в том лесу был мастер-цирюльник. Чик-чик лапками — и у Енота чуб ровненький. Чик-чик — и у Оленя бородка аккуратная.

— Сверчок, — прошептал Кролик, — есть для тебя работа. Только особенная.

И долго-долго что-то шептал ему на ухо. Сверчок слушал, слушал, а потом застрекотал так весело, что даже травинка задрожала.

— Сделаю, — сказал он. — Ещё как сделаю.

На следующее утро Сверчок постучал в дупло Опоссума.

— Меня Кролик прислал. Хвост расчёсывать.

— Заходи, заходи! — обрадовался Опоссум. Он улёгся на мох, вытянул хвост и закрыл глаза. — Только осторожно. Это самый лучший хвост в лесу.

— Знаю, знаю, — сказал Сверчок.

Он взял длинную красную нитку и начал обматывать ею хвост — от самого кончика до самой спины. Виток за витком.

— Это чтобы шёрстка лежала гладенько до вечера, — объяснил он. — Не распушилась, не растрепалась.

— Разумно, — промурлыкал Опоссум.

А Сверчок мотал нитку и потихоньку, под самый корешок, стриг: чик-чик, чик-чик. Мотал и стриг. Мотал и стриг. Опоссум так разомлел, что задремал. Ничего не слышал и ничего не видел.

— Готово, — сказал наконец Сверчок. — Теперь слушай внимательно. Нитку не снимай до самых танцев. Тогда размотаешь — и все ахнут.

— Ахнут, — счастливо повторил Опоссум.

Весь день он ходил по лесу с хвостом, обмотанным красной ниткой, и улыбался. Кто-нибудь спросит:

— Что это у тебя?

А Опоссум только подмигнёт:

— Увидите вечером.

Наступил вечер. На поляне развели большой костёр. Искры летели к звёздам, барабаны гремели: бум-бум, бум-бум. Звери собрались в круг. А на самом лучшем месте, на мягком коврике из листьев, сидел Опоссум. Кролик сдержал слово.

Танцевали все по очереди. Олень — легко и высоко. Медведь — тяжело, вперевалочку, так что земля гудела. Наконец пришла очередь Опоссума.

Он поднялся, размотал красную нитку, отбросил её в сторону и вышел на середину. Барабаны загремели громче. А Опоссум пошёл по кругу и запел:

— Гляньте, гляньте на мой хвост!

Звери как закричат! Опоссум так и засиял: «Ох, как им нравится!» Пошёл дальше и хвост ещё выше задрал:

— Гляньте, какой он красивый! Гляньте, какой блестящий!

Звери закричали ещё громче. А потом рассмеялись. Медведь гудел, держась за живот. Олень даже присел. Белка чуть не свалилась с ветки. Даже Черепаха высунула голову из панциря и захихикала.

Опоссум остановился. «Чего это они?» Он повернул голову и посмотрел на свой хвост.

А хвост и не узнать. Ни облачка, ни серебра. Ни единой шерстинки! Голый, розовый, тонкий — как у ящерицы.

Опоссум разинул рот, хотел что-то сказать — и не смог. Ему стало так стыдно, что даже в ушах зазвенело. Лапки подкосились. Он шлёпнулся на спину посреди поляны, свернулся клубочком и замер. Только губы у него растянулись в чудную, растерянную улыбку — вот-вот, кажется, сам над собой рассмеётся.

С тех пор шерсть на хвостах у опоссумов так и не выросла. А когда что-нибудь застаёт опоссума врасплох, он и сейчас падает на спину, замирает и вот так странно улыбается — точь-в-точь как тогда, на празднике.