Воробушек и два сундука

Далеко-далеко, в краю, где шелестят бамбуковые рощи, жили-были дедушка и бабушка. Дедушка был ласковый, как утреннее солнышко, а бабушка ворчливая, как осенний дождь.

Однажды утром дедушка нашёл под забором воробушка. Крылышко у него было подбито, и птичка только тихонько пищала.

— Ах ты, бедняжка, — сказал дедушка и понёс его домой в ладонях.

Он кормил воробушка рисовыми зёрнышками и поил водичкой с ложечки. Скоро крылышко зажило. Но воробушек никуда не улетел. Он садился дедушке на плечо, пел ему песенки и скакал за ним по дому: прыг-скок, прыг-скок.

— Чик-чирик! — здоровался он каждое утро.

— Доброе утро, мой маленький певец, — улыбался дедушка.

А бабушка ворчала:

— Ещё один рот в доме. Только сорит да шумит.

Однажды дедушка ушёл в горы за хворостом, а бабушка сварила большую миску густой рисовой каши. Не для еды, нет! Такой кашей в тех краях крахмалили бельё, чтобы рубашки были гладенькие да твёрденькие. Поставила бабушка миску на крыльцо остывать, а сама пошла за водой.

Воробушек посмотрел на миску. Каша белая, тёплая, пахнет вкусно… Клюнул он раз — ам! Клюнул другой — ам! И сам не заметил, как от каши осталось одно донышко.

Вернулась бабушка — да так и затопала ногами:

— Ах ты, воришка пернатый! Где моя каша? Вон из моего дома, чтоб духу твоего здесь не было!

Она замахала фартуком, и перепуганный воробушек выпорхнул за ворота и улетел куда-то за горы.

Вечером дедушка вернулся, а на плечо к нему никто не садится.

— А где же мой воробушек?

Бабушка упёрла руки в бока:

— Прогнала, и всё тут! Пусть знает, как чужую кашу есть.

Дедушка ничего не сказал. Только долго сидел на крыльце и смотрел на вечернее небо.

Наутро он взял палку и пошёл искать. Шёл полем, шёл тропинкой и звал:

— Воробушек, воробушек, где твой домик?

Спросил цаплю на болоте, а та только с ноги на ногу переступила:

— Не видала, дедушка.

Спросил лягушку в пруду, а та:

— Ква! Не слыхала.

Лишь когда солнце уже клонилось к закату, дошёл дедушка до бамбуковой рощи. Высокие зелёные стебли шумели: шу-шу-шу. И дедушка снова позвал:

— Воробушек, воробушек, где твой домик?

— Чик-чирик! Здесь, дедушка, здесь!

Из-за стеблей выскочил воробушек, живой и весёлый, и сел дедушке на плечо, как прежде.

Он повёл гостя к себе домой. А дом тот был чудной: маленькая бамбуковая хижинка с бумажными фонариками у дверей. А в ней вся воробьиная родня: мама, папа, сестрички и братишки.

— Это тот добрый дедушка, который вылечил мне крылышко! — чирикнул воробушек.

Воробьи усадили дедушку на мягкую подушку, принесли риса, сладких пирожков и горячего чаю. А потом воробьята выстроились рядком и пустились в пляс: прыг-прыг, крылышками мах-мах, хвостиками туда-сюда. Дедушка смеялся так, что даже слёзы на глазах выступили.

Но на дворе уже стемнело, и дедушка поднялся:

— Спасибо вам, милые. Пора мне домой, бабушка ждёт.

— Погоди, дедушка, — сказал воробушек. — Мы хотим тебе кое-что подарить.

Воробьи вынесли два сундука. Один был большой — его еле-еле катили четверо воробьёв. Другой маленький и лёгонький.

— Выбирай, какой хочешь.

Дедушка почесал затылок.

— Я старый, а дорога дальняя. Возьму маленький, мне и того хватит.

Он закинул сундучок за спину, попрощался со всеми и пошёл домой.

А дома бабушка сразу на него накинулась:

— Где тебя носило? Что это у тебя?

Дедушка рассказал ей про воробушка и про два сундука, а потом поднял крышку — и в доме будто светлее стало. Там лежали золото, жемчуг, ясный, как роса, и свёртки шёлка — синего, красного, золотистого.

Бабушка так и разинула рот. А потом глаза у неё хитро заблестели.

— Так, говоришь, был ещё большой сундук? Ох и бестолковый же ты, старый! Там же, небось, втрое больше!

Утром, даже не позавтракав, она засеменила к бамбуковой роще.

— Воробушек! — кричала она. — Выходи, это я!

Воробушек вышел, хоть и немножко робея.

— Здравствуй, бабушка.

— Некогда мне лясы точить, — отмахнулась она. — Давай сундук. Большой!

Воробушек вздохнул и показал крылышком на большой сундук. Бабушка схватила его, крякнула, взвалила на спину и поплелась прочь. Даже «спасибо» не сказала.

Сундук тяжёлый, аж плечи гнутся. Прошла бабушка немножко и подумала: «И чего это мне терпеть до самого дома? Гляну хоть одним глазком».

Села под деревом, подняла крышку — скрип! И из сундука потянуло холодом, как из глубокого погреба. Солнце спряталось за тучу, смолкли птицы.

А потом из сундука полезли страшилища.

Первым выпрыгнул старый рваный зонтик с одним большим жёлтым глазом. Глаз моргнул и уставился прямо на бабушку. За ним вылетел бумажный фонарь с широкой чёрной пастью и завыл: у-у-у! Потом выползла бледная голова на длинной-предлинной шее. Шея тянулась, тянулась, извивалась между ветками, пока голова не заглянула бабушке прямо в глаза. А последним вылез красный рогатый великан с железной дубиной. Стукнул он дубиной оземь — даже дерево затряслось — и прогремел:

— Кто тут хотел всё забра-а-ать?

— Ой, батюшки! — ахнула бабушка.

Бросила она сундук и припустила со всех ног. А страшилища за ней! Зонтик скачет на одной ноге: топ-топ-топ. Фонарь летит над головой и воет. Длинная шея вьётся следом, как змея, а великан топает так, что тропинка дрожит: бух! бух! бух!

Бежала бабушка через луг, через мостик, мимо рисовых полей. Потеряла сандалию, потеряла гребень, споткнулась и плюхнулась в лужу — шлёп! Вскочила — и побежала ещё быстрее.

Только у самого крыльца бабушка решилась оглянуться. Позади никого. Ни зонтика, ни фонаря, ни великана. И сундука нигде не видно, будто его и не было.

В дом она вошла мокрая, растрёпанная, в одной сандалии. Без сундука, без золота, без шёлка. С пустыми руками.

Дедушка дал ей сухую одежду. Бабушка всё ему рассказала и долго молчала. А потом тихо сказала сама себе:

— Ох, до седых волос дожила, а ума не нажила.

С тех пор дедушка не раз ходил в бамбуковую рощу проведать воробушка. А бабушка оставалась дома. Сундуков ей больше никто не предлагал, да она и не просила.