Новенькая

Дана прилетела на Ясеневую поляну в апреле, когда ясени только-только раскрывали первые листочки. Всю дорогу с далёкого юга она летела за папиным полосатым хвостом и представляла себе новую школу. А теперь стояла под большим клёном, и собственные крылья казались ей чужими.

— Это Дана, — тихо сказала учительница Цапля. — Она будет учиться с нами до осени.

Весь класс обернулся. Дана почувствовала, как хохолок на голове сам собой — фух! — раскрылся веером. Она хотела его пригладить, но хохолок никогда её не слушался: стоило ей удивиться или разволноваться, он поднимался, как маленькая корона.

— Ого, — прошептал кто-то. — У неё корона!

Дана не знала, хорошо это или плохо. Она несмело улыбнулась и пошла туда, куда показала учительница Цапля, — на пенёк у окна.

Впереди сидел ёжик в красном шарфике. Шарфик был длинный, дважды обмотанный вокруг шеи, и один его конец был чуть ярче другого, будто кто-то довязал его позже. Ёжик оглянулся, кивнул ей и снова уставился на доску. Не улыбнулся, ни о чём не спросил. Дана решила, что неинтересна ему.

В то же утро учительница Цапля вызвала ёжика к доске.

— Тимка, расскажи нам, куда течёт Звонкий ручей.

Тимка встал. Возле доски он остановился, фыркнул носиком и едва слышно, одними губами, сказал:

— Вдох, выдох…

Дана сидела ближе всех, поэтому услышала. Больше никто и ухом не повёл. А Тимка взял мел и спокойно нарисовал, как ручей бежит через поляну, под старым ясенем и дальше, к большой реке.

«Такой спокойный, — подумала Дана, — а тоже волнуется?» Ей показалось, что эти два слова — какое-то заклинание. Она тихонько повторила их про себя, под клювом. Не помогло. Наверное, заклинание действовало только на ежей.

На следующий день учительница Цапля попросила Дану рассказать о крае, откуда прилетела её семья. Дана очень-очень хотела понравиться. Она вышла вперёд и заговорила быстро, захлёбываясь:

— Там песок горячий, как только что из печки. А речка такая широкая, что с одного берега не видно другого. И пальмы! И верблюды, вот такие высокие!

Она растягивала гласные, будто пела, потому что там, на юге, так говорили все. И говорила «речка» там, где здешние говорили «ручей». Класс слушал, раскрыв рты. Дана так разошлась, что от радости у неё само вырвалось:

— Уп-уп-уп!

— Ого! — крикнул с последнего пенька выдрёнок в бирюзовой шапочке. — Кто это в кувшин гудит?

Класс засмеялся. Не зло, просто весело, а сам выдрёнок хохотал громче всех. Но Дане вдруг стало жарко, будто тот песок из её рассказа насыпали ей прямо под перья. Хохолок лёг плашмя. Она договорила тихо и коротко, а по дороге на своё место пообещала себе: в школе — больше никаких «уп-уп-уп».

— Спасибо, Дана, — сказала учительница Цапля. — Я тоже никогда не видела верблюда.

Стало чуточку легче. Но только чуточку.

Вечером, в дупле старого ясеня, мама-удодиха поправляла мягкую подстилку и спрашивала:

— Ну как, доченька? Нашла себе подружку?

— Все очень милые, — сказала Дана. И это была правда. Никто её не обижал. Просто все давно дружили между собой, у них были свои игры, свои шутки и свои словечки, а она прилетела посреди весны, как гость, который пришёл, когда песню уже наполовину спели.

Следующие дни Дана старалась изо всех сил. Она первой поднимала крыло на каждый вопрос. Она принесла на урок самый красивый камешек, какой только нашла у ручья, чтобы всем показать. Она даже научилась говорить «ручей» вместо «речка». Но чем больше она старалась, тем неловче ей было: будто нарядилась в чужие перья, а они никак не ложатся.

Выдрёнка звали Бульк. На переменах он первым вылетал к ручью, и весь класс бежал за ним.

— Строим запруду! — командовал он. — Камешек сюда, веточку туда… Бульк — и готово!

И плюх в воду, да так, что брызги летели на всех. Тимка, которого обдало сильнее всех, мигом свернулся колючим клубочком, а потом развернулся и засмеялся вместе со всеми.

Дана тоже стояла у ручья. Она смеялась, когда смеялись другие, но всегда на мгновение позже, будто сначала проверяла, можно ли. Вокруг было полно гомона, брызг и выкриков, а ей казалось, что она смотрит на чужую игру сквозь стекло. Оказывается, одиноко бывает не только тогда, когда ты один.

И на переменах Дана стала улетать на низкую ветку старого ясеня над папоротниками. Оттуда было видно ручей и всех-всех, а её не видел никто. Там, когда никто не слышал, она тихонько пела:

— Уп-уп-уп…

Однажды внизу, в папоротниках, что-то зашуршало. Дана замолчала и замерла. Никто не вышел. Только позже, слетая с ветки, она заметила на кусте ежевики тоненькую красную шерстяную нитку. «Наверное, ветер принёс», — подумала она и забрала нитку себе. Хорошая была нитка, яркая.

Дружба не приходит одним взмахом крыльев. Она подкрадывается потихоньку, как весна.

Сначала Тимка молча отдал Дане половинку своего мела, когда её собственный раскрошился. Потом выяснилось, что из школы им идти одной тропинкой: дом Тимкиной семьи, с зелёной дверью и крылечком, стоял у самого ручья, а старое дупло в ясене, где поселились удоды, — чуть подальше.

— А ты давно здесь живёшь? — спросила как-то Дана.

— Давно, — сказал Тимка. И больше ничего.

Дана решила, что он здешний с самого рождения. Он знал каждую тропинку, каждый камешек в ручье, и Бульк звал его первым на любую затею. Таким, как Тимка, легко, думала она. Им не нужно учиться быть своими.

Но Тимка замечал больше, чем казалось. Когда Бульк поделил класс на две команды для гонок листочков и Дана осталась в стороне, Тимка молча подвинулся на камне и показал лапкой: садись. Когда учительница Цапля спросила, кто знает, как далеко летят удоды, и класс переглянулся, Тимка обернулся к Дане, будто говоря: ну же, ты знаешь. И Дана рассказала, тихо, без верблюдов и без пальм, как они летели над морем три ночи подряд и как мама пела в темноте, чтобы никто не отстал. На этот раз никто не смеялся. А Бульк даже сказал:

— Три ночи? Ого. Я бы и за одну устал.

А однажды майским днём, на солнечной поляне, Дана забыла, что нужно быть осторожной. Она втыкала длинный изогнутый клюв в мягкую землю — тук-тук, тук-тук — и искала жуков. Рядом Тимка обнюхивал ту же землю, сопя носиком.

— Вон там, под корешком! — фыркнул он.

— Вижу! — Дана ткнула клювом. — Ой, убежал!

— Он и от меня убежал, — засмеялся Тимка. — Выходит, мы ищем одинаково. Ты клювом, а я носом.

Потом Дана растянулась на тёплом камне, распахнув полосатые крылья, и зажмурилась на солнце.

— Ты что, загораешь? — удивился Тимка.

— Мы, удоды, так любим, — сказала Дана. — Попробуй.

Тимка лёг на камень рядом, раскинув лапки, и так они лежали, пока солнце не спряталось за ясени. Дана даже не заметила, когда хохолок раскрылся сам — уже не от волнения.

В конце мая, у своей зелёной двери, Тимка вдруг остановился. Фыркнул носиком. И на этот раз сказал вслух:

— Вдох, выдох — и вперёд! — А потом быстро, чтобы не передумать: — Мама спрашивает, придёшь ли ты к нам в воскресенье. Она печёт пирог.

— Почему пирог? — удивилась Дана.

— На всякий случай. Она всегда так, когда происходит что-то важное.

Дана летела домой, и ей хотелось петь на весь лес. Важное — это она?

В воскресенье на кухне пахло яблоками. Тимкина мама, в голубом фартуке, поставила на стол такой большой пирог, что его хватило бы на пол-школы.

— Испекла-таки, — улыбнулась она. — На всякий случай. Остальное отнесёте Бульку.

У двери кухни, на косяке, висела дощечка с карандашными чёрточками. Возле каждой чёрточки был крошечный рисунок: сердечко, рюкзачок, звёздочка, крестик-пластырь, зубик, домик, два отпечатка лапок рядом. Ниже тянулся ещё один ряд, покороче.

— Это мои, — гордо сказала маленькая ёжка в розовом чепчике. Это была Лиля, Тимкина сестричка. Она в этом году пошла в первый класс и всюду бегала за братом, как хвостик.

— Ну, пора мерить, — сказал Тимкин папа, большой седоватый бурый ёж в зелёном жилете. Он поставил Тимку к дощечке, похлопал по карманам и пробормотал: — Где же мой карандаш?

— За ухом! — выпалила Дана раньше, чем успела подумать. И сразу смутилась.

Папа тронул ухо, нашёл карандаш и тихо засмеялся.

— Вот так. Теперь у нас в доме ещё одна пара зорких глаз.

Он провёл чёрточку над Тимкиной головой — на добрый коготок выше прошлой — и спросил:

— Что нарисуем на этот раз?

Тимка посмотрел на Дану.

— Пёрышко, — сказал он. — Полосатое.

У Даны хохолок раскрылся так, что чуть не задел полку. А Лиля запрыгала вокруг стола и запела на всю кухню:

— Уп-уп-уп! Уп-уп-уп!

Дана замерла.

— Где ты это услышала?

— Тимка так поёт! — радостно пискнула Лиля. — Под ясенем, когда ходит за ежевикой. И у себя в комнате, когда думает, что никто не слышит!

Тимка покраснел до кончиков ушей и чуть свернулся, будто хотел спрятаться в собственных иголках.

— Я там ежевику собирал, — пробормотал он. — Под твоей веткой. И услышал. Красиво. Я хотел научиться… чтобы ты не думала, что это смешно.

Дана вспомнила шорох в папоротниках. И красную нитку на кусте ежевики, которая до сих пор лежала в её синей сумке.

— Это твоя нитка, — сказала она.

— Шарфик за всё цепляется, — вздохнул Тимка. — Мама каждый год его довязывает, потому что я расту. А он цепляется.

А ещё Тимка рассказал то, чего Дана совсем не ждала: он тоже когда-то был новеньким. Его семья переехала сюда из Дубовой Рощи, и в первый же день Бульк облил его с головы до пят, и он не знал, плакать или смеяться.

— А «вдох, выдох»? — спросила Дана.

— Этому меня ещё маленького научили. Это не заклинание. Просто помогает сделать первый шаг. Иногда сразу, а иногда не очень.

С тех пор на переменах Дана больше не сидела одна на ясене. Иногда она строила запруду с Бульком, и тот, хоть и брызгал на неё, больше не шутил про кувшин. Однажды он даже сам попробовал спеть «уп-уп-уп» и так смешно забулькал, что хохотали все, а Дана громче всех.

Лето пробежало, как Звонкий ручей. В конце августа над Ясеневой поляной начали кружить удоды: собирались в дорогу. В один тёплый вечерний час Дана и Тимка сидели на крылечке с зелёной дверью.

— Мы улетаем через неделю, — сказала Дана. — На юг, к большой реке.

— А я засну, когда опадёт листва, — сказал Тимка. — До самой весны. Все ежи так.

— А я прилечу в апреле.

— А я проснусь, когда потеплеет. Мама говорит, примерно тогда.

Они помолчали. Дана улетала первой, Тимка засыпал позже. Ей предстояло лететь над горами и морем, а ему — лежать клубочком в тёплой листве и ничего не знать. Целых полгода.

Дана достала из сумки пёрышко, чёрно-белое, полосатое. Оно выпало у неё из крыла на той неделе, когда у удодов меняется оперение.

— Это тебе. Чтобы то, на дощечке, было не только нарисованным.

Тимка взял пёрышко обеими лапками, словно держал что-то очень ценное.

— А ты меня дождёшься? — тихо спросила Дана.

Тимка фыркнул носиком и долго думал.

— Не знаю, — честно сказал он. — Я ведь буду спать. Я никогда не пробовал ждать во сне.

Дана посмотрела на небо, где кружила её семья. Весной она вернётся на Ясеневую поляну. Может, Тимка уже будет сидеть на крылечке. А может, ещё будет спать, и она посидит на своей ветке, и споёт «уп-уп-уп», и подождёт одна.

Полгода — это много или мало для дружбы, которая только-только началась? Кто-то улетит, кто-то заснёт, а дружба останется где-то посередине, между морем и листвой. Дождётся ли она их обоих?