Рождественская песнь

Эбенезер Скрудж был скрягой, каких свет не видывал. Он сжимал, выжимал, загребал и цеплялся за каждую монетку, а отдавать не отдавал ничего и никому. Холод сидел в нём так глубоко, что от него заострился нос, посинели губы и застыли глаза. Даже на Рождество он не оттаивал ни на капельку.

Семь лет назад умер его компаньон, старый Джейкоб Марли. Скрудж похоронил его как можно дешевле, а вывеску над дверью так и не перекрасил: «Скрудж и Марли». Краска ведь стоит денег.

В тот Сочельник на Лондон лёг жёлтый туман, такой густой, что дома через дорогу казались призраками. Скрудж сидел в конторе и считал деньги. А в тесной каморке рядом гнул спину над бумагами его писарь Боб Крэтчит. Уголь Скрудж держал у себя, и стоило писарю взяться за совок, хозяин ворчал, что, видно, им придётся расстаться. Поэтому Боб закутался в белый шарф и грел пальцы над свечой.

— Весёлого Рождества, дядюшка! — раздался от порога звонкий голос.

Это пришёл племянник Скруджа, Фред, румяный с мороза, с блестящими глазами.

— Чепуха! — буркнул Скрудж.

— Рождество — чепуха? Вы же не всерьёз!

— Вполне. Что такое Рождество? Время, когда ты на год старше, а не на грош богаче. Будь моя воля, каждого, кто твердит «весёлого Рождества», я сварил бы в его же пудинге!

— Дядюшка, приходите завтра к нам на обед, — не сдавался Фред.

— Нет.

— Но почему?

— А ты почему женился?

— Потому что влюбился.

— Влюбился! — фыркнул Скрудж так, будто услышал величайшую глупость на свете. — Всего доброго.

Фред ушёл, так и не рассердившись.

Едва за ним закрылась дверь, как вошли двое почтенных господ с бумагами.

— Мы собираем пожертвования для бедных, — сказал один. — Тысячи людей в эти праздники остались без тёплого угла и куска хлеба. Сколько вам записать?

— Ничего.

— Вы хотите остаться неизвестным? — переспросил господин.

— Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Разве для бедных нет тюрем и приютов? Я плачу за них налоги, с меня и довольно.

— Многие скорее умрут, чем пойдут туда.

— Так пусть и умирают, — сказал Скрудж. — Мир станет просторнее.

Господа переглянулись и ушли. А под дверью какой-то мальчишка, синий от холода, затянул рождественскую песенку прямо в замочную скважину. Скрудж прогнал его линейкой.

Наконец пришло время закрывать контору.

— Вы, надо полагать, и завтра хотите гулять целый день? — скривился Скрудж.

— Если можно, сэр. Ведь это раз в году.

— Дурацкая отговорка, чтобы каждый год лазить ко мне в карман! Ладно. Но послезавтра чтоб явились как можно раньше!

Боб пообещал. А выйдя на улицу, он двадцать раз скатился вместе с мальчишками с ледяной горки — в честь Сочельника — и со всех ног помчался домой, к детям.

Скрудж отправился домой, в старый тёмный дом, где, кроме него, жили одни конторы. Он вставил ключ в замок — и замер. Медный дверной молоток, тот самый, что он видел каждый день, стал лицом. Лицом Марли! Бледным, с очками на лбу, и волосы на нём шевелились, будто от горячего дыхания. Скрудж моргнул — и перед ним снова был обычный молоток.

— Чепуха, — сказал он.

Однако обошёл со свечой все комнаты, даже под кровать заглянул. Потом запер дверь на два оборота, чего отродясь не делал, надел халат и ночной колпак и сел у крошечного огонька с миской овсянки.

Вдруг зазвенели все колокольчики в доме, что давно висели без дела. Внизу что-то загрохотало, словно кто-то тащил по лестнице тяжёлые цепи. Бряк… бряк… всё ближе, — и сквозь запертую дверь в комнату вошёл Марли.

Тот самый Марли, в том же жилете и в сапогах с кисточками. Только прозрачный: сквозь него были видны две пуговицы сзади на сюртуке. А вокруг пояса у него обвивалась длинная цепь, и к ней были прикованы кассы для денег, ключи, замки, кошельки и толстые счётные книги.

— Не верю я тебе, — сказал Скрудж. — Ты, наверное, кусок недоваренной картофелины. Это мне с ужина мерещится.

Призрак так завыл и так затряс цепью, что Скрудж вцепился в кресло.

— Теперь веришь?

— Верю, верю! Но почему ты в цепях, Джейкоб?

— Эту цепь я выковал при жизни, — глухо ответил Марли. — Звено за звеном, монета за монетой. Сам надел, сам и ношу. А твоя, Эбенезер, была такой же уже семь лет назад. С тех пор ты её изрядно удлинил.

Скрудж невольно ощупал себя, но ничего не нащупал.

— Теперь я брожу по свету и никому не могу помочь, — вздохнул призрак. — А мог ведь, пока жил! Слушай: надежда у тебя ещё есть. К тебе придут три духа. Первый — когда часы пробьют час. Второй — следующей ночью в тот же час. Третий — ещё через ночь, с последним ударом полуночи.

— А нельзя всех троих сразу, чтобы разом отделаться? — спросил Скрудж.

Марли не ответил. Он попятился к окну, окно само собой отворилось, и призрак растаял в тумане. Скрудж хотел сказать «чепуха», но запнулся на первом же слоге. Он лёг как был и мигом уснул.

Часы пробили час. Занавески у кровати раздвинулись, и перед Скруджем встал странный гость: ростом как ребёнок, а волосы белые, как у старика. В руке у него веточка зелёного падуба, а с макушки бьёт яркий луч света.

— Я Дух Прошлого Рождества, — тихо сказал он. — Твоего прошлого. Идём.

Они прошли сквозь стену и очутились на деревенской дороге под морозным небом.

— Да я же здесь вырос! — всплеснул руками Скрудж.

А в старой холодной школе, в пустом классе, над книжкой сидел один-единственный мальчик. Всех забрали домой на праздники, а его нет.

Скрудж узнал в нём себя, опустился на скамью рядом и заплакал, сам того не заметив.

— Вчера под моей дверью мальчишка пел рождественскую песенку, — пробормотал он. — Жаль, что я его прогнал.

Дверь класса распахнулась, и вбежала девочка, помладше брата. Она обхватила его за шею:

— Я за тобой приехала, братик! Папа теперь добрее, он зовёт тебя домой. Насовсем! Это будет лучшее Рождество!

— Фан, — прошептал Скрудж. — Моя сестрёнка. У неё было большое сердце.

— Она давно умерла, — сказал Дух. — И оставила сына.

— Да, — смущённо ответил Скрудж. — Фреда.

Потом Дух привёл его в городскую лавку с высокой конторкой.

— Да это же старик Физзивиг! — воскликнул Скрудж. — Я у него был учеником!

Грузный весёлый старик потёр руки и крикнул:

— Эй, ребята! Эбенезер! Дик! Хватит работать, сегодня Сочельник! Закрывайте ставни!

Через минуту всё убрали, пол подмели, огонь развели, и лавка превратилась в зал. Пришёл скрипач, пришла миссис Физзивиг, вся в улыбках, пришли три мисс Физзивиг и шестеро их поклонников, пекарь, кухарка, мальчишка из соседней лавки. Танцевали так, что скрипел пол. А когда старый Физзивиг с женой вышли в круг, ноги у него замелькали так, что, казалось, от них исходит свет.

Молодой Скрудж кружился и смеялся вместе со всеми.

— Почему они все так ему благодарны? — спросил Дух. — Он же потратил несколько монет, не больше.

— Не в монетах дело! — горячо сказал Скрудж. — Он мог сделать нас счастливыми или несчастными, и работать у него могло быть радостью или мукой. А он выбирал радость! Это дороже целого состояния. — И вдруг замолчал.

— Что такое?

— Ничего… Мне бы хотелось сказать несколько слов моему писарю. Вот и всё.

Последняя картина была тихой. Скрудж, уже взрослый, с холодным блеском в глазах, сидел рядом с девушкой по имени Бель.

— Теперь ты любишь другое, — сказала Бель, и в глазах у неё стояли слёзы. — Деньги. Я вижу, как твои мечты отпадают одна за другой, и остаётся только одна: разбогатеть. Я тебя отпускаю. Будь счастлив с тем, что выбрал.

Она ушла, а молодой Скрудж не остановил её.

— Довольно! — закричал старый Скрудж. — Не показывай мне больше!

Он выхватил у Духа колпак, похожий на гасильник для свечей, и нахлобучил ему на голову. Свет пробивался из-под краёв, но Скрудж давил изо всех сил — и вдруг оказался в своей постели.

Когда часы снова пробили час, к нему никто не пришёл. Зато из соседней комнаты лился яркий свет. Скрудж прошаркал туда в шлёпанцах — и не узнал собственной комнаты. Стены и потолок зеленели падубом, плющом и омелой, в камине гудел огонь, какого тут не видели много зим. А на полу, словно трон, громоздились индейки, гуси, окорока, гирлянды колбас, сливовые пудинги, красные каштаны, румяные яблоки и сочные апельсины. На этой горе сидел весёлый великан в зелёной мантии, отороченной белым мехом, с венком из падуба на кудрях и пылающим факелом в руке.

— Входи! — прогремел он. — Входи и познакомься со мной! Я Дух Нынешнего Рождества.

— Веди меня, куда нужно, — тихо сказал Скрудж. — Вчера я кое-чему научился.

Он ухватился за край мантии, и комната исчезла.

И вот Дух остановился у маленького домика Боба Крэтчита. Миссис Крэтчит, в дважды перешитом платье, зато с новыми лентами, накрывала на стол. Двое младших Крэтчитов влетели с криком: они нюхали у булочной гусей и узнали своего по запаху! А потом пришёл Боб, и на плече у него сидел Малютка Тим — крошечный, с костылём в руке и железными скобами на тоненьких ножках.

Гусь был небольшой, но с яблочным соусом и картошкой его хватило на всех, и все Крэтчиты в один голос заявили, что такого гуся свет не видывал. Потом миссис Крэтчит, волнуясь, пошла за пудингом. А вдруг не доварился? А вдруг развалится? А вдруг кто-нибудь перелез через забор и стащил его?! Но вот она внесла его: круглый, твёрдый, как пушечное ядро, с веточкой падуба на макушке, в синих огоньках.

— Весёлого Рождества нам всем, мои дорогие! — поднял стакан Боб.

— Да благословит Бог всех нас, каждого! — сказал Малютка Тим.

Он сидел на табуретке рядом с отцом, и Боб держал его худенькую ручку, словно боялся, что кто-то его заберёт.

— Дух, — тихо спросил Скрудж, — Малютка Тим будет жить?

— Я вижу пустой стульчик у камина, — ответил Дух, — и костыль без хозяина, который бережно хранят. Если ничего не изменится, мальчик умрёт.

— Нет! Нет, добрый Дух, скажи, что его сбережут!

— Зачем? — пожал плечами Дух. — Если ему суждено умереть, пусть и умирает. Мир станет просторнее.

Скрудж поник: это были его собственные слова.

Потом Дух перенёс его к Фреду. Там стоял такой хохот, что звенели стёкла.

— Он сказал, что Рождество — это чепуха! — заливался Фред. — А мне его жаль. У него куча денег, а толку от них никакого, даже ему самому. Я всё равно буду звать его каждый год.

Потом играли в «да и нет». Фред что-то загадал, а все угадывали. Это животное? Да. Живое? Да. Ворчит и рычит? Да. А в зверинце его показывают? Нет!

— Знаю! — взвизгнула Фредова свояченица. — Это твой дядя Скру-у-удж!

Так оно и было. А потом Фред поднял стакан:

— За дядю Скруджа! Где бы он ни был, пусть у него будет весёлое Рождество!

— За дядю Скруджа! — подхватили все.

И Скруджу, которого никто не видел, стало так легко на сердце, что он готов был их поблагодарить.

Пробила полночь. Дух Нынешнего Рождества исчез, а из тумана, словно сам туман, выплыл третий гость. Высокий, закутанный в тёмное одеяние с капюшоном, так что видна была только протянутая рука. Он молчал.

— Ты Дух Будущего Рождества? — спросил Скрудж и услышал, как дрожит его голос.

Капюшон слегка склонился.

— Я боюсь тебя больше всех, — признался Скрудж. — Но веди. Я хочу стать другим.

На бирже стояли купцы, которых Скрудж хорошо знал.

— Когда он умер?

— Кажется, прошлой ночью.

— А деньги кому?

— Не знаю, — зевнул один. — Мне он их не оставил.

— Похороны, наверное, будут дешёвые. Кто же туда пойдёт? Разве что угощать будут, тогда и я пойду!

Все засмеялись и разошлись. Скрудж удивлялся: о ком это они так? Он искал себя среди людей на своём привычном месте, но там стоял кто-то другой.

Потом Дух привёл его к Крэтчитам. В домике было тихо-тихо. Старший сын Питер читал вслух, миссис Крэтчит шила и часто тёрла глаза: это от свечи, говорила она. Пришёл Боб, поцеловал детей и сел у камина. А рядом стоял пустой стульчик, и к нему был прислонён маленький костыль.

— Мы ведь не забудем нашего Малютку Тима, правда? — тихо сказал Боб. — Такого терпеливого, такого маленького. И никогда не будем ссориться, потому что вспомним его.

— Никогда, папа! — ответили дети.

Дух повёл Скруджа дальше и показал рукой на заброшенное надгробие, и на том камне Скрудж прочёл своё имя: ЭБЕНЕЗЕР СКРУДЖ.

Он упал на колени.

— Дух! Я уже не тот, кем был! Я буду чтить Рождество в сердце и беречь его весь год. Я не забуду, чему научили меня все трое. Скажи, что это ещё можно изменить!

Он схватил Духа за руку, и вдруг тёмное одеяние съёжилось, сморщилось — и стало столбиком кровати. Его собственной кровати!

Кровать была его, комната была его, и лучше всего: время тоже было его, чтобы всё исправить!

— Я не знаю, что делать! — выкрикивал Скрудж, смеясь и плача одновременно и путаясь в чулках. — Я лёгкий, как пёрышко, счастливый, как ангел, весёлый, как школьник! С Рождеством всех! Ха-ха-ха!

Для человека, который столько лет не смеялся, это был чудесный смех.

Колокола гудели на весь Лондон. Скрудж распахнул окно. Ясное, морозное, сияющее утро!

— Эй, мальчик! — окликнул он мальчика в праздничной одежде. — Какой сегодня день?

— Сегодня? — вытаращился мальчик. — Да ведь Рождество!

— Рождество! Я его не пропустил! Духи управились за одну ночь! Мальчик, ты знаешь птичью лавку за углом? Там в витрине висела самая большая индейка, та, что с наградой. Её уже продали?

— Ту, что с меня ростом?

— Умница! Именно ту!

— Она всё ещё висит.

— Беги, купи её! Приведи продавца, я скажу, куда нести. Вернёшься через пять минут — получишь полкроны!

Мальчик исчез, как пуля из ружья.

— Пошлю её Бобу Крэтчиту, — шептал Скрудж, потирая руки и заходясь смехом. — И он не узнает, от кого! Она же вдвое больше Малютки Тима!

Индейка была такая огромная, что на собственных ногах и минуты бы не простояла: сломала бы их, как спички. Пришлось нанять извозчика.

А на улице Скрудж встретил одного из тех почтенных господ, что собирали пожертвования, и шепнул ему на ухо такую сумму, что у господина захватило дух. — Тут и за все прошлые годы, — пояснил Скрудж.

После полудня Скрудж раз десять подходил к дверям Фреда, прежде чем решился постучать.

— Это я, твой дядя Скрудж. Пришёл на обед. Можно, Фред?

Можно! Да Фред чуть не оторвал ему руку, так её тряс. Вечер был чудесный, игры чудесные, и все были чу-до-вищ-но счастливы.

Наутро Скрудж пришёл в контору раньше всех. Ох, как ему хотелось поймать Боба на опоздании! И поймал. Боб опоздал на восемнадцать с половиной минут, юркнул на свой стул и так заскрипел пером, будто хотел догнать девятый час.

— Гм! — прорычал Скрудж своим прежним голосом, насколько сумел. — Как это понимать — являться в такое время?

— Прошу прощения, сэр. Я вчера немного засиделся с праздником.

— Так слушайте, друг мой, — сказал Скрудж. — Больше я такого терпеть не стану. А потому, — он соскочил с табурета и ткнул Боба в бок так, что тот пошатнулся, — а потому я повышаю вам жалованье!

Боб задрожал и потянулся к линейке: не позвать ли людей, чтобы унять сумасшедшего?

— Весёлого Рождества, Боб! — сказал Скрудж так искренне, что не поверить было невозможно. — Я буду помогать вашей семье. А сейчас разожгите огонь и купите ещё ведро угля, прежде чем поставите хоть одну точку над «и»!

Скрудж сделал всё, что обещал, и даже больше. А Малютке Тиму, который не умер, он стал вторым отцом. И невидимая цепь, которую он столько лет ковал, рассыпалась звено за звеном — всякий раз, когда Скрудж кому-нибудь помогал.