Урасима Таро и шкатулка Морской царевны

Давным-давно в Японии, в рыбацкой деревне на берегу моря, жил юноша по имени Урасима Таро. Каждое утро он выходил в лодке за рыбой, а вечером возвращался к старым отцу и матери, и в деревне говорили, что добрее парня не сыскать от мыса до мыса.

Однажды вечером Урасима шёл берегом с удочкой на плече. Вдруг видит — кучка мальчишек сгрудилась над чем-то в песке, шумят, тычут палками.

— Переверни её ещё разок! Пусть побарахтается!

Подошёл Урасима поближе. На спине лежала черепаха — большая, морская, с панцирем зеленовато-бурым, как мокрый камень. Она гребла лапами воздух и никак не могла перевернуться.

— Эй, ребята, — сказал Урасима. — Отпустите её. Ей же больно.

— А тебе-то что? — буркнул самый старший. — Мы её поймали, она наша.

Урасима задумался. Ругать их? Не послушают, только пуще заупрямятся. Тогда он снял с плеча корзину, в которой блестела свежая рыба, — весь его сегодняшний улов.

— Давайте меняться. Вам рыба, мне черепаха.

Мальчишки переглянулись, схватили корзину — и только пятки засверкали.

Урасима осторожно перевернул черепаху и погладил её по панцирю.

— Говорят, черепахи живут тысячу лет, — сказал он. — Жаль, если твоя тысяча закончится сегодня. Плыви домой и больше не попадайся детям в руки.

Черепаха посмотрела на него тёмными, удивительно умными глазами. А потом — шур-шур по песку — и исчезла в волнах.

Дома мать спросила, где же рыба. Урасима засмеялся:

— Сегодня море мне ничего не дало. Зато я ему кое-что вернул.

Отец, как раз чинивший сеть у порога, только покачал головой:

— Добрым сердцем рыбу не наловишь, сынок.

— Может, и так, — ответил Урасима, сел рядом и взялся помогать. — Только я об этой рыбе не жалею.

На следующий день Урасима сидел в лодке далеко от берега. Солнце припекало, поплавок спал на воде, и парень сам начал клевать носом, как вдруг услышал:

— Урасима! Урасима Таро!

Он подскочил так, что лодка закачалась. Вокруг — одна вода. Кто же зовёт? И тут у борта вынырнула знакомая голова.

— Это ты? — удивился Урасима. — Та самая черепаха?

— Та самая, — кивнула она. — Вчера ты меня спас. Я приплыла поблагодарить.

— Ты умеешь говорить?

— В море многие умеют говорить, — ответила черепаха. — Просто на берегу мало кто слушает. Скажи, Урасима, ты когда-нибудь видел Дворец Морского Царя?

Урасима покачал головой. Про этот дворец ему ещё бабушка рассказывала: где-то на самом дне, где не бывает ни бури, ни ветра, стоит он, и ни один человек туда не доберётся.

— Садись ко мне на спину, — сказала черепаха. — Я тебя отвезу.

— На дно? Но я же не рыба. Я не умею дышать под водой.

— Со мной сумеешь. Держись крепче.

Урасима сел на широкий панцирь — и они нырнули. Парень задержал дыхание, сколько мог, а потом осторожно вдохнул… и понял, что дышит легко, как на берегу.

Мимо проплывали стайки серебристых рыбок — блёск, блёск! Медузы покачивались, словно прозрачные фонарики. Свет сверху становился всё зеленее, потом голубым, а потом синим-синим, как вечернее небо.

Один раз внизу проплыла громадная тень. Урасима так и прижался к панцирю.

— Не бойся, — сказала черепаха. — Это кит. Ему просто любопытно, кого я везу.

Кит медленно развернулся, взглянул на Урасиму одним огромным глазом, фыркнул пузырями — буль! — и поплыл дальше. А вода за ним ещё долго колыхалась, как колыбель.

Долго они плыли. И вот вдали засияло что-то розовое и золотое. Это были ворота из коралла, а за ними поднимались крыши дворца, выложенные перламутром, и каждая крыша изгибалась, как волна.

У ворот стояла стража: рыбы-мечи с длинными острыми носами, важные осьминоги и крабы, которые щёлкали клешнями — щёлк-щёлк! — в знак приветствия.

— Прибыл гость, который спас черепаху! — объявила черепаха.

Ворота отворились. По широкой лестнице навстречу спустилась девушка такой красоты, что Урасима забыл все слова. Её длинные чёрные волосы блестели, словно только что из волны, в них белели веточки коралла, а шёлковое платье переливалось зелёным и розовым, как море на рассвете.

— Добро пожаловать, Урасима Таро, — сказала она. — Я Отохимэ, дочь Морского Царя. Ты пожалел мою черепаху тогда, когда никто не видел и никто не стал бы тебя хвалить. Такого гостя я давно ждала.

Урасима низко поклонился, а когда поднял голову, она улыбалась.

Во дворце устроили пир. Рыбы подносили гостям угощение на тарелках-ракушках, морские коньки играли на крошечных флейтах, а медузы светили так нежно, что никто и не вспоминал о свечах. Потом посреди зала закружились рыбки — красные, жёлтые, полосатые, — и их хвосты развевались, как шёлковые ленты. Урасима смотрел и не верил, что это не сон.

А под конец пира Отохимэ спросила:

— Урасима, не хочешь ли ты остаться здесь? Не гостем — моим мужем?

Урасима густо покраснел, но ответил сразу:

— Хочу.

В тот же вечер во Дворце Морского Царя сыграли свадьбу, и всё море гудело от музыки до самого утра.

На следующий день царевна повела Урасиму осматривать дворец.

— Здесь есть четыре окна, — сказала она. — Таких окон нет нигде на земле.

Она отодвинула первую перегородку, на востоке, — и Урасима увидел весну. Цвела вишня, розовые лепестки летели по ветру, в ветвях пели птицы.

За второй перегородкой, на юге, было лето: зелёная-презелёная листва, жаркий полдень и цикады — дзинь-дзинь-дзинь — так громко, что в ушах щекотало.

За третьей, на западе, пылала осень. Клёны стояли красные, как огонь, и листья падали медленно, будто кто-то качал их в воздухе.

А за четвёртой, на севере, лежала зима. Снег мягко засыпал сосны, и было так тихо, что Урасима слышал, как падает каждая снежинка.

— Как же быстро тут меняются времена года, — прошептал он. — Только что была весна — и уже зима.

— У нас тут всё немного иначе, — ответила Отохимэ и почему-то отвела глаза.

Дни во дворце текли один за другим, лёгкие, как рыбки. Урасима гулял с царевной по коралловым садам, слушал песни морских коньков, учил названия рыб, которых никогда не видел. Отохимэ учила его понимать язык волн: короткие и частые — к буре, длинные и ленивые — к тихой погоде. А черепаха катала его над коралловыми лесами, и он смеялся там больше, чем за всю жизнь на берегу. Ему казалось, что он здесь всего несколько дней.

А однажды утром он проснулся и вспомнил маму. Как она стоит на пороге и смотрит на море. Вспомнил отца, который чинит сети. Они же не знают, где он! Может, до сих пор ждут, каждый вечер высматривают лодку…

С тех пор Урасима затосковал. Он ходил по тем же садам, но уже не видел цветов.

— Что с тобой? — спросила Отохимэ.

— Мои родители, — тихо сказал он. — Я ушёл, не попрощавшись. Позволь мне вернуться домой — ненадолго, только чтобы они знали, что я жив. А потом я приду назад.

Царевна долго молчала. Потом вздохнула:

— Я не могу тебя удерживать. Иди.

Она принесла маленькую шкатулку, чёрную, лакированную, с золотыми волнами на крышке, перевязанную красным шёлковым шнурком.

— Возьми её с собой. Эта шкатулка хранит то, что тебе очень дорого. Пока она закрыта, дорога назад ко мне будет открыта. Только пообещай: никогда, слышишь, никогда её не открывать.

— Обещаю, — сказал Урасима и прижал шкатулку к груди.

Та же самая черепаха вынесла его на поверхность и повезла к родному берегу. По дороге Урасима не умолкал ни на миг.

— Мама сначала меня отругает, — смеялся он. — А потом накормит рисом и поплачет. А отец будет делать вид, что совсем не волновался. Я им всё расскажу — и про дворец, и про четыре окна!

Черепаха молчала. И плыла почему-то очень медленно, будто не хотела приплыть.

— Прощай, Урасима, — сказала она у берега и нырнула.

Урасима ступил на песок и огляделся. Берег вроде тот же: те же скалы, то же море. Но сосны над пляжем были выше, чем он помнил, и тропинка к деревне бежала не там. Дома стояли незнакомые. Люди ходили в странной одежде и поглядывали на него, как на чужака.

У колодца женщина набирала воду. Урасима поздоровался, назвал себя, назвал отца и мать. Женщина только пожала плечами: никогда о таких не слышала. Двое детей спрятались за её спину и выглядывали оттуда, раскрыв рты.

Он дошёл до места, где должен был стоять их дом. Там шелестела трава. Одна трава — и старый камень, поросший мхом.

Мимо шёл старик с вязанкой хвороста.

— Дедушка, — бросился к нему Урасима, — скажите, где живёт семья Урасимы Таро?

Старик прищурился.

— Урасима Таро? — переспросил он. — Слышал я это имя. Мне о нём ещё мой дед рассказывал, а ему — его дед. Говорят, лет триста назад один юноша из нашей деревни вышел в море за рыбой и не вернулся. Родители долго его ждали. А потом и они ушли… Давно это было, сынок. Очень давно.

И старик поковылял дальше.

Урасима стоял и не мог пошевелиться. Триста лет! А ему казалось, что во дворце прошло всего несколько дней. Вот почему так быстро менялись времена года за четырьмя окнами. Вот почему царевна отводила глаза.

Никого из родных больше не было. Никого, кто узнал бы его лицо.

Он медленно вернулся на берег и сел на песок. Море шумело, как всегда: шшшух — и откатилось, шшшух — и снова набежало. Урасима смотрел на шкатулку в руках.

Он был один на всём свете. Здесь его никто не знал. А там, под водой, осталась Отохимэ, и он даже не знал, как до неё доплыть: сколько он ни звал, черепаха не возвращалась.

«А что, если внутри — дорога назад? — подумал он. — Или хотя бы какой-то ответ?»

В ту минуту он не вспомнил об обещании. Пальцы сами дёрнули красный шнурок. Крышка тихо щёлкнула.

Из шкатулки поплыл дым — фиолетовый, лёгкий, как морской туман на рассвете. Он обвил Урасиму, коснулся его лица, волос, рук — и медленно поплыл над водой, туда, где за горизонтом скрывался дворец.

А Урасима вдруг почувствовал, как тяжело стало сидеть. Он взглянул на свои руки — они были морщинистые и тонкие. Тронул волосы — они побелели, как снег за четвёртым окном. Длинная седая борода легла ему на грудь.

Шкатулка была пуста. Теперь Урасима понимал, что она берегла: его годы. Триста лет, которые пролетели мимо него, пока он слушал морских коньков и любовался вишнями.

Дороги назад больше не было.

Старый-престарый Урасима Таро сидел на берегу и смотрел на море. Волны набегали к его ногам и откатывались, и в их шуме ему слышались флейты, и смех царевны, и тихое дзинь-дзинь-дзинь летних цикад. Он вспомнил черепаху на песке, весь свой улов в чужих руках — и улыбнулся.

Шкатулка опустела. Но всё, что он видел и любил, осталось с ним — и никакой дым не мог этого забрать.