Соловей

Давным-давно в Китае жил-был император. Дворец у него был из тончайшего фарфора, такого хрупкого, что ходить там приходилось осторожно, едва касаясь, чтобы ничего не звякнуло и не треснуло.

Сад за дворцом тянулся так далеко, что даже сам садовник не знал, где он кончается. К самым лучшим цветам там привязали серебряные колокольчики: пройдёт кто-нибудь мимо — дзинь-дзинь! — и невольно оглянется. За садом шумел лес, а за лесом синело глубокое море. Над самой водой склонялись ветви, и на одной из них жил соловей.

Пел он так, что бедный рыбак, который каждую ночь выходил в море ставить сети, бросал работу и замирал в лодке.

— Вот чудо-то, как хорошо! — шептал он.

Потом вспоминал про сети, хватался за вёсла и забывал о птичке. А на следующую ночь соловей снова пел, и рыбак снова замирал:

— Ну до чего же хорошо…

В императорскую столицу съезжались путешественники со всего света. Они разевали рты перед дворцом, хвалили сад, а когда слышали соловья, говорили:

— Вот это лучше всего!

Вернувшись домой, учёные путешественники писали об этом толстые книги, а поэты сочиняли стихи. И все они были о соловье в лесу над морем.

Одна такая книга дошла и до самого императора. Он сидел в золотом кресле, листал страницы и довольно кивал: про дворец написали красиво, про сад — ещё лучше. И вдруг прочитал: «Но самое чудесное в этой стране — соловей».

— Что?! — император даже подпрыгнул. — Соловей? В моей стране? В моём собственном саду? А я о нём и не слыхал! Вот чего только не узнаешь из книг!

Он позвал главного придворного. Тот был такой важный, что, когда к нему обращался кто-нибудь чином пониже, отвечал только «Гм!» — и больше ничего.

— Говорят, у нас есть удивительная птица, соловей, — сказал император. — Почему мне никто не доложил?

— Впервые слышу, ваше величество, — поклонился придворный. — При дворе его никогда не видели.

— Чтобы сегодня же вечером он пел для меня! Весь мир знает, что у меня есть, а я не знаю!

— Найду, ваше величество!

Но где же его искать? Придворный бегал по лестницам вверх и вниз, по залам и коридорам, расспрашивал всех подряд. Никто о соловье и не слышал. Тогда он вернулся к императору и сказал, что всё это, наверное, выдумки тех, кто пишет книги.

— Нет, — отрезал император. — Эту книгу прислал мне сам могущественный император Японии, значит, там правда. Если вечером соловья не будет, все придворные останутся без ужина!

— Ой! — ахнул придворный и снова пустился бегать. А за ним пустилась половина двора: без ужина оставаться не хотелось никому.

Наконец нашлась одна девочка, маленькая служанка с кухни.

— Соловей? Да я его хорошо знаю! — сказала она. — Каждый вечер я ношу своей больной маме, которая живёт у моря, то, что осталось от обеда. Иду обратно уже затемно, присяду в лесу отдохнуть, а он поёт. И так мне тепло становится, будто мама по голове погладила.

— Девочка, — торжественно сказал придворный, — веди нас к соловью. За это тебя возьмут на постоянную службу при кухне и даже позволят посмотреть, как обедает император!

Отправились они в лес. Вдруг — «Му-у-у!» — замычала корова.

— Вот он! — воскликнули придворные. — Какой могучий голос у такого крошечного создания! Мы его точно где-то слышали.

— Да это же корова, — засмеялась девочка. — Нам ещё далеко.

У пруда заквакали лягушки: «Ква-ква! Ква-ква!»

— Прелестно! — умилился придворный музыкант. — Словно маленькие колокольчики!

— Да это же лягушки, — фыркнула девочка. — Но теперь уже близко.

И тут запел соловей.

— Вот он! — прошептала девочка и показала на серую птичку на ветке. — Слушайте!

— Неужели? — удивился придворный. — Я думал, он какой-нибудь… попышнее. А он такой простенький, серенький. Наверное, увидел столько знатных господ и побледнел от страха.

— Соловушка! — позвала девочка. — Наш император очень хочет тебя послушать!

— С радостью, — ответил соловей и запел так, что даже листья задрожали.

— Словно стеклянные колокольчики, — оценил придворный. — А поглядите, как старается это маленькое горлышко! Странно, что мы до сих пор его не слышали. При дворе он будет иметь большой успех.

— Спеть ещё раз для императора? — спросил соловей. Он думал, что император тоже где-то здесь.

— Чудесный соловушка, имею честь пригласить вас сегодня вечером во дворец, — поклонился придворный. — Там вы очаруете его величество своей песней.

— Мои песни лучше всего звучат здесь, в зелёном лесу, — тихо сказал соловей.

Но услышал, что император очень просит, и полетел.

Во дворце всё чистили и натирали до блеска. Фарфоровые стены и пол сияли от тысяч золотых ламп. В коридорах выставили лучшие цветы с колокольчиками, и от беготни и сквозняков они звенели так, что собственного голоса не услышишь.

Посреди большого зала поставили золотую жёрдочку. Собрался весь двор. Девочке позволили встать за дверью: теперь её называли настоящей придворной кухаркой. Все нарядились в самое лучшее и смотрели на маленькую серую птичку. Император кивнул.

И соловей запел.

Он пел так, что у императора на глазах выступили слёзы и покатились по щекам. А соловей пел ещё нежнее, и песня шла прямо к сердцу. Император так обрадовался, что велел повесить соловью на шею свою золотую туфельку. Но соловей поблагодарил и отказался:

— У меня уже есть награда. Я видел слёзы в глазах императора, и для меня нет сокровища дороже.

После того вечера придворные дамы набирали в рот воды и булькали, когда с ними кто-нибудь заговаривал. Думали, что теперь поют, как соловей. Даже лакеи и горничные заявили, что они довольны, а угодить им было труднее всего.

Соловей теперь должен был жить при дворе. Ему дали золотую клетку и разрешили дважды в день и один раз ночью вылетать на прогулку. За ним ходили двенадцать слуг, и каждый держал шёлковую ленточку, привязанную к его лапке. Вот так прогулка: ни полетать, ни запеть от радости.

Вся столица только и говорила, что об удивительной птице. Встретятся двое на улице, один скажет: «Соло…», а другой подхватит: «…вей!» — и оба мечтательно вздохнут.

Однажды императору принесли большой свёрток с надписью «Соловей».

— Наверное, новая книга о нашей знаменитой птице, — улыбнулся император.

Но в свёртке лежала шкатулка, а в шкатулке — механический соловей. Похожий на настоящего, только весь усыпанный бриллиантами, рубинами и сапфирами. Повернёшь ключик — и он поёт одну из соловьиных песен, качает хвостиком, а золото и серебро так и переливаются. На шейке у него висела ленточка с надписью: «Соловей императора Японии — ничто перед соловьём императора Китая».

— Какая красота! — захлопали в ладоши придворные.

А того, кто привёз подарок, тут же назвали Верховным Императорским Доставщиком Соловьёв.

— Пусть споют вдвоём! — решили все.

Но ничего не вышло. Живой соловей пел так, как подсказывало ему сердце, а механический — только то, что в нём закрутили мастера. Тогда механическую птичку пустили петь одну. Слушали её не меньше, чем живую, а смотреть было даже приятнее: она блестела, как дорогой браслет.

Тридцать три раза пропела она одну и ту же песню и ничуть не устала. Придворные хотели ещё, но император сказал, что теперь очередь живого соловья.

А где же он? Никто и не заметил, как маленькая серая птичка выпорхнула в открытое окно — обратно в свой зелёный лес над морем.

— Какая неблагодарная! — возмутились придворные. — Ну и пусть. Лучшая птица всё равно осталась у нас.

И механический соловей запел ту же песню в тридцать четвёртый раз. Придворный музыкант не мог нахвалиться:

— У живого соловья никогда не знаешь, что он запоёт в следующую минуту. А тут всё ясно! Можно открыть, посмотреть, что как крутится, и всё объяснить.

Настоящего соловья изгнали из страны. А бедный рыбак, которому тоже дали послушать новую птицу, почесал затылок и сказал:

— Красиво, и похоже… Но чего-то не хватает. Сам не знаю чего.

Механический соловей теперь стоял на шёлковой подушке у императорской постели. Прошёл год. Все при дворе знали его песню наизусть, до последней нотки, и даже подпевали.

Но однажды вечером внутри птички что-то — хрусь! А потом — дзинь-дзинь-дзинь! — закрутились колёсики, и музыка смолкла.

Позвали часовщика. Он долго копался, что-то подкручивал и наконец сказал:

— Починил. Но колёсики стёрлись, а новых не поставишь. Петь ей теперь можно разве что раз в год.

Вот была печаль! Раз в год механическая птичка пела, и придворный музыкант произносил длинную речь о том, что она поёт так же чудесно, как прежде. Никто не спорил.

Прошло пять лет, и на страну обрушилось большое горе. Император тяжело заболел, и говорили, что он уже не поправится. Люди на улицах спрашивали главного придворного, как чувствует себя император, а тот только качал головой: «Гм!»

Бледный и холодный лежал император в своей роскошной постели. Придворные решили, что его уже нет, и побежали кланяться новому императору. В залах и коридорах расстелили мягкие ковры, чтобы не слышно было шагов, и во дворце стало тихо-тихо.

Но император был жив. Сквозь открытое окно на него светила луна — и на механическую птичку тоже.

Императору было трудно дышать, будто кто-то сидел у него на груди. Он открыл глаза и увидел Смерть. Она надела его золотую корону, в одной руке держала его золотую саблю, а в другой — его знамя. А из-за тяжёлых бархатных занавесей выглядывали странные лица, одни мрачные, другие ласковые. Это были все его дела, добрые и злые. Они шептали: «А помнишь? А помнишь?» — и от этого шёпота становилось ещё тяжелее.

— Музыку! — закричал император. — Играйте, чтобы я их не слышал! Птичка моя золотая, пой! Я ведь осыпал тебя драгоценностями, сам повесил тебе на шею свою туфельку. Пой же!

Но птичка молчала: некому было её завести. А Смерть сидела и смотрела на императора. И стало тихо, так тихо, как никогда.

И вдруг за окном зазвучала песня. На ветке сидел живой соловей. Он услышал, что императору плохо, и прилетел, чтобы принести ему утешение и надежду.

Он пел, и лица за занавесями бледнели и таяли. Императору становилось теплее, легче дышалось. Даже Смерть заслушалась и попросила:

— Пой, соловушка! Пой ещё!

— А отдашь мне золотую саблю? — спросил соловей. — А знамя? А корону?

И Смерть отдавала сокровище за сокровищем, за каждую новую песню. А соловей пел о тихом старом саде, где цветут белые розы, пахнет сирень и зеленеет свежая трава. И Смерть так затосковала по своему саду, что поднялась, обернулась холодным седым туманом и выплыла в окно.

— Спасибо тебе, маленькая птичка! — прошептал император. — Я ведь тебя прогнал, а ты прогнала от меня смерть. Чем мне тебя отблагодарить?

— Ты уже отблагодарил, — ответил соловей. — Когда я впервые пел для тебя, в твоих глазах были слёзы. Я никогда этого не забуду. А теперь спи, набирайся сил. Я тебе спою.

И запел. А император уснул крепким, спокойным, целительным сном.

Проснулся он уже здоровым. В окно светило солнце, а соловей всё ещё сидел на ветке.

— Останься со мной навсегда, — попросил император. — Будешь петь, только когда сам захочешь. А механическую птицу я разобью на тысячу кусочков!

— Не надо, — сказал соловей. — Она делала всё, что могла. Пусть остаётся. А я не могу жить во дворце. Позволь мне прилетать самому. По вечерам я буду садиться на ветку у твоего окна и петь о счастливых и о несчастных, о добре и о зле, которое от тебя скрывают. Маленькая птичка летает далеко: и к бедному рыбаку, и к крестьянину в поле, и ко всем, кто живёт вдали от твоего дворца. Твоё сердце я люблю больше, чем твою корону. Я буду прилетать. Только пообещай мне одно.

— Всё, что хочешь! — сказал император. Он уже стоял в своём императорском облачении и прижимал к сердцу золотую саблю.

— Не говори никому, что у тебя есть маленькая птичка, которая рассказывает тебе обо всём. Так будет лучше.

И соловей улетел.

Вскоре в спальню на цыпочках вошли слуги, чтобы взглянуть на умершего императора. Вошли — и застыли на пороге.

А император улыбнулся и сказал:

— Доброе утро!