Гензель и Гретель

На опушке большого тёмного леса жил бедный дровосек с двумя детьми: мальчиком Гензелем и девочкой Гретель. Их мать давно умерла, и в доме хозяйничала мачеха. А тут ещё и голодный год настал: в амбаре пусто, в миске — одни крошки.

Однажды ночью отец не мог уснуть, ворочался и вздыхал.

— Что же нам делать? — шептал он. — Чем я буду кормить детей, если нам самим есть нечего?

— Вот что, — сказала мачеха. — Завтра отведём их в самую глухую чащу, разведём костерок, дадим по кусочку хлеба да и уйдём. Дороги назад они не найдут.

— Нет, — покачал головой отец. — Как я могу оставить родных детей одних в лесу?

Но мачеха ворчала и ворчала, пока он, измученный и грустный, не согласился.

А дети от голода тоже не спали и всё слышали. Гретель тихонько заплакала.

— Не плачь, сестричка, — прошептал Гензель. — Я что-нибудь придумаю.

Когда в доме всё стихло, он накинул курточку, отворил дверь — скрип! — и выскользнул во двор. Луна светила ярко, и белые камешки возле дома блестели, как серебряные монетки. Гензель набрал их полные карманы и на цыпочках вернулся к сестре.

— Спи спокойно, — сказал он. — Всё будет хорошо.

Чуть рассвело, мачеха разбудила детей:

— Вставайте, лежебоки! Пойдём в лес за дровами. Вот вам по ломтю хлеба на обед, только не съешьте сразу.

Пошли. А Гензель то и дело оглядывался на дом.

— Что ты там высматриваешь? — прикрикнула мачеха.

— Да это мой белый котик сидит на крыше, прощается со мной.

— Глупости! Это солнце блестит на трубе.

На самом же деле Гензель каждый раз, как оглядывался, бросал на тропинку белый камешек.

Посреди леса отец разжёг костёр.

— Посидите здесь, детки, а мы пойдём рубить дрова, — сказала мачеха. — Как управимся, придём за вами.

Дети сидели у огня, жевали хлеб и слушали: тук-тук, тук-тук. Казалось, это отец рубит дрова неподалёку. А это была сухая ветка, которую он привязал к дереву: ветер качал её, и она стучала о ствол. Так дети и задремали, а проснулись уже посреди тёмной ночи.

— Как же мы выйдем из леса? — всхлипнула Гретель.

— Подожди, пусть взойдёт луна.

И когда взошла полная луна, камешки на тропинке засветились, будто кто-то рассыпал по траве серебро. Гензель взял сестру за руку, и они шли от камешка к камешку всю ночь, а на рассвете постучали в дверь родного дома.

— Ах вы лентяи! — всплеснула руками мачеха. — Что так долго спали в лесу? Мы уж думали, вы и не вернётесь.

А отец обрадовался так, что и слова сказать не мог: тяжело ему было на сердце оттого, что бросил детей.

Но скоро голод снова пришёл в дом, и снова ночью дети услышали шёпот мачехи. Гензель тихонько поднялся, чтобы набрать камешков, — а дверь заперта на засов! Что же теперь?

Утром каждому дали по ломтику хлеба, ещё меньше, чем в прошлый раз. И по дороге Гензель крошил свой кусочек в кармане и бросал крошки на тропинку.

На этот раз их завели ещё глубже в лес, туда, где они отроду не бывали. Вечером никто не пришёл. А когда взошла луна, дети не нашли ни одной крошки: их поклевали птицы, которых в лесу тысячи.

— Ничего, — бодрился Гензель. — Мы и так найдём дорогу.

Но не нашли. Шли всю ночь и ещё целый день, ели только ягоды, а лес становился всё гуще. На третий день они увидели на ветке белую-белую птичку. Она пела так красиво, что дети остановились послушать. А птичка вспорхнула вперёд — и они за ней. Летела, летела и села на крышу маленького домика.

Дети подошли ближе и ахнули. Стены домика были из хлеба, крыша — из пряников, а окошки — из прозрачного сахара!

— Вот так обед! — обрадовался Гензель и отломил кусок крыши.

Гретель осторожно откусила окошко. Хруст! Сладко!

Вдруг из домика послышался тоненький голосок:

— Хрум-хрум, хрусть-хрусть, кто там грызёт мой домик?

— Это ветер, это ветер, небесное дитя, — ответили дети и ели дальше.

Вдруг дверь отворилась, и оттуда, опираясь на клюку, вышла древняя старушка. Дети так испугались, что выронили всё из рук. А старушка только закивала головой:

— Ох, детушки, кто же вас сюда привёл? Входите, у меня вам будет хорошо.

Она накормила их блинчиками с мёдом, яблоками и орехами, а потом постелила две беленькие постельки. Дети легли и подумали, что попали в рай.

Но старушка только притворялась доброй. На самом деле она была злой ведьмой, а домик из пряников построила, чтобы заманивать детей. Глаза у неё были красные и подслеповатые, зато нюх острый, как у зверя.

Утром она схватила Гензеля костлявой рукой, заперла его в деревянной клетке и задвинула засов. Потом разбудила Гретель:

— Вставай, лентяйка! Носи воду, вари брату еду. Пусть жиреет, а как отъестся, я его съем!

Гретель горько заплакала, но пришлось слушаться. Отныне Гензелю варили самые лучшие кушанья, а сестричке доставались одни раковые скорлупки.

Каждое утро ведьма ковыляла к клетке:

— Гензель, протяни-ка пальчик, пощупаю, не потолстел ли ты.

А Гензель протягивал ей маленькую косточку. Подслеповатая ведьма щупала и удивлялась: почему же мальчишка такой худой?

Прошло четыре недели, и ведьма потеряла терпение.

— Хватит ждать! — закричала она. — Гретель, неси воду! Худой он или толстый, а завтра я его съем. Но сперва испечём хлеба. Я и печь растопила, и тесто замесила.

Она подтолкнула Гретель к печи, из которой так и пышало жаром.

— Залезь-ка внутрь, посмотри, хорошо ли нагрелась.

Но Гретель догадалась, что ведьма задумала недоброе.

— Я не знаю, как туда залезать, — сказала она и развела руками. — Как это делается?

— Ну и глупая девчонка! — рассердилась ведьма. — Отверстие вон какое широкое, смотри, даже я пролезу!

И сама сунула голову в печь. А Гретель как толкнёт её — бух! — да и захлопнула железную дверцу и задвинула засов. Ведьма загудела внутри, а потом затихла. Больше её никто никогда не слышал.

Гретель бросилась к клетке:

— Гензель, мы свободны! Ведьмы больше нет!

Гензель выпрыгнул, как птичка из открытой клетки. Дети обнимались, смеялись и танцевали посреди избушки. Теперь бояться было некого, и они обошли все уголки, а там сундуки с жемчугом и самоцветами!

— Это лучше, чем камешки, — смеялся Гензель, набивая карманы.

— А я немного отнесу домой, — сказала Гретель и насыпала полный передник.

Шли они несколько часов, пока не дошли до широкой воды.

— Ни кладки, ни мостика, — вздохнул Гензель. — Как же мы переберёмся?

— И лодки нет, — сказала Гретель. — Зато вон плывёт белая уточка. Попрошу её.

И позвала:

— Уточка, уточка, вот Гензель и Гретель стоят. Ни кладки, ни мостика — перевези нас на белой спинке!

Уточка подплыла. Гензель сел на неё и хотел посадить рядом сестру.

— Нет, — сказала Гретель. — Нам вдвоём будет слишком тяжело. Пусть она перевезёт нас по очереди.

Так и сделали. А на том берегу лес казался всё знакомее, и вот наконец они увидели родной дом. Дети побежали, влетели в горницу и бросились отцу на шею.

С тех пор как он оставил детей в лесу, у него не было ни одного радостного часа. А мачехи уже не было: ушла она из дома и больше не вернулась. Отец плакал и смеялся одновременно и не мог выпустить детей из объятий.

— Простите меня, — шептал он. — Больше никогда, слышите, никогда вас не оставлю.

Гретель вытряхнула передник, и жемчужины раскатились по полу, а Гензель доставал из карманов горсть за горстью самоцветы. С тех пор голод больше не заглядывал в их дом, и жили они втроём в радости и согласии.

Тут и сказке конец, а вот бежит мышка. Кто её поймает, тот сошьёт себе из неё большую-пребольшую меховую шапку.